Глава 21. Правда за чаем

Глава 21. Правда за чаем

Дорога до моего дома слилась в один сплошной, нервный, размытый косым дождем кадр.

Втиснувшись на заднее сиденье старенького желтого такси, которое я чудом поймала прямо у выезда из школьных дворов, мы ехали в полном молчании. Феликс сидел ни жив ни мертв, вжавшись в спинку сиденья, а Рома пристроился рядом с ним, намертво вцепившись обеими руками в мокрый рукав друга, словно боялся, что тот прямо сейчас растворится в воздухе.

Водитель то и дело бросал на нас подозрительные взгляды через зеркало заднего вида - ну еще бы, странная компашка: взрослая взмыленная женщина, насупленный первоклашка и хромой подросток в грязной, насквозь промокшей куртке с жутким шрамом на половину лица. Но я лишь сухо попросила включить печку на максимум и отвернулась к окну.

Я расплатилась с таксистом, накинув сверху чаевых за грязные следы на ковриках, и мы наконец-то вывалились в спасительный полумрак моего подъезда.

Стоило нам переступить порог квартиры и захлопнуть за собой тяжелую входную дверь, как разница между промозглой враждебной улицей и моим домом сразу ударила по нервам расслабляющим теплом. В прихожей мягко горел желтый свет, а из кухни плыл густой уютный запах корицы, печеных яблок и ванили - следы нашей с Сашкой утренней кулинарной возни.

Мальчишки замерли у порога, не решаясь пройти дальше.

Под их ногами на ламинате уже начали образовываться грязные лужицы, а сами они выглядели такими потерянными и загнанными, что у меня снова болезненно кольнуло сердце. Но сейчас было не время для сантиментов и слез. Мне нужно было действовать.

Я сбросила с себя мокрое пальто и мгновенно переключилась в режим уверенной в себе хозяйки.

- Так, парни, отмерли, - скомандовала им деловитым тоном и забрала из рук Ромы рюкзаки, бросив их в угол. - Рома, быстро снимай куртку, разувайся и марш в ванную мыть руки горячей водой, пока не согреешься. Феликс, скидывай свою мокрятину. Опирайся на меня, попрыгали мыть твою многострадальную ногу. Давай-давай, смелее.

Феликс послушно, хоть и с явной опаской, позволил стянуть с себя тяжелую, ледяную куртку. Я закинула его здоровую руку себе на шею, и мы медленно доковыляли до ванной комнаты. Я усадила его на закрытую крышку унитаза, а сама опустилась перед ним на колени.

Подросток весь напрягся, вцепившись худыми грязными пальцами в края сиденья, и смотрел на меня сверху вниз затравленным взглядом беспризорника, ожидая подвоха. Я прекрасно понимала, что он чувствует: от него пахло сырым подвалом, немытым телом и улицей, его кроссовки были покрыты слоем раскисшей грязи, а джинсы заляпаны до колен. В его мире взрослые благополучные тети морщили носы от таких, как он.

Но я даже не дрогнула. Абсолютно спокойно, с деловитой сосредоточенностью медсестры, я расшнуровала его грязный, мокрый насквозь кроссовок и предельно осторожно стянула его вместе с прилипшим серым носком.

Лодыжка выглядела пугающе. Она раздулась так, что косточки почти не было видно, а кожа приобрела синюшно-багровый оттенок. Феликс судорожно втянул воздух сквозь зубы, когда я аккуратно ощупала сустав.

Выглядело это, конечно, страшновато для непривычного глаза, но я мысленно выдохнула с облегчением. Пару лет назад я точно так же неудачно слетела с обледенелых ступенек, и моя нога тогда раздулась в такой же фиолетовый шар. Было жутко, но хирург в травмпункте лишь отмахнулся: просто сильное растяжение. Так что я отлично помнила, как это адски болит и как лечится. Кости у Феликса под пальцами тоже ощущались целыми - ни пугающего хруста, ни неестественной подвижности. Просто жестко потянутые связки, помноженные на слабость его и без того хромой ноги. Ему нужна была не реанимация, а холод, мазь, тугая фиксация и полный покой.

- Потерпи, сейчас станет легче, - негромко сказала ему, включая душ.

Я бережно обмыла его стопу прохладной водой, смывая уличную грязь. Феликс сидел абсолютно неподвижно. Он видел, что я не собираюсь читать ему мораль о том, как он докатился до такой жизни, и дикое напряжение понемногу начало из него уходить.

Вытерев ногу чистым пушистым полотенцем, я достала из аптечки охлаждающий пакет, приложила его к горящему суставу и начала аккуратно, виток за витком, накладывать тугую повязку из эластичного бинта.

В этот момент за дверью послышался быстрый топот босых ножек.

- Мам? Ты вернулась? - раздался звонкий голосок моей дочки, и в прихожую выскочила Саша.

Она замерла, удивленно распахнув глаза. Картина, представшая перед ней, была необычной: в коридоре топтался взъерошенный нервный Рома, а в открытой двери ванной сидел совершенно незнакомый подросток с пугающе бугристым ожогом на половину лица.

Рома инстинктивно дернулся вперед, загораживая собой проем ванной. Он напрягся, как натянутая тетива, ожидая, что сейчас эта домашняя чистенькая девочка с хвостиками испугается, закричит или брезгливо скривится от жуткого шрама его друга. В глазах Ромки мелькнула отчаянная готовность защищать Феликса до последнего.

Но Саша была моей дочерью и уже умела делать выводы.

Она перевела взгляд с напряженного Ромы на меня, сидящую на полу с бинтом в руках, потом снова посмотрела на подростка. Видя, что я веду себя абсолютно спокойно, она мгновенно, со свойственной ей детской интуицией считала правила игры, и на ее личике не промелькнуло ни тени отвращения.

- Ой, а вы поранились? - деловито спросила дочка, ничуть не смутившись. Она даже не подумала прятаться за меня. Вместо этого круто развернулась на пятках и умчалась обратно в свою комнату.

Буквально через десять секунд она примчалась обратно, сжимая в руках свою личную игрушечную детскую аптечку. Саша протиснулась мимо опешившего Ромы, подошла прямо к Феликсу и совершенно буднично протянула ему яркий, кислотно-зеленый бактерицидный пластырь с нарисованными на нем феечками.

- Вот, возьми. У тебя там на руке царапина кровит, - сказала она своим обычным звонким голосом, указывая на ссадину на его запястье. - Мама говорит, что с феечками всё заживает в два раза быстрее. Я Саша. А ты тот Феникс, про которого Рома рассказывал?

Феликс уставился на этот дурацкий детский пластырь так, словно ему протянули слиток чистого золота, и его рот слегка приоткрылся. Он был настолько ошарашен этой бесхитростной детской добротой без капли жалости или брезгливости, что просто не нашелся, что ответить. Деревянными пальцами взял пластырь и неуверенно кивнул.

Я услышала, как за моей спиной с каким-то надрывным облегчением шумно выдохнул Рома. Кажется, что вся колючесть и враждебность к миру вдруг осыпалась с него в этот момент, как старая штукатурка. Он посмотрел на Сашу с такой благодарностью, что у меня защипало в глазах, и в эту самую секунду их странная школьная дружба сделала какой-то огромный и бесповоротный шаг вперед.

- Давай ему поможем, - тихо сказал Рома, подходя к Феликсу с другой стороны. И они вместе - маленький насупленный сын директора и моя светлая домашняя дочка, - подставили плечи старшему подростку, чтобы помочь ему доковылять из ванной в гостиную.

Пока мальчишки устраивались, я быстро нашла в шкафу свою старую, но чистую безразмерную футболку серого цвета и спортивные штаны на резинке.

- Переодевайся, Феликс. А то твое всё мокрое хоть выжимай, - я положила вещи на подлокотник и ушла на кухню, давая ему возможность переодеться без смущения.

Через десять минут мы все сидели на диване там же, в гостиной. Я укутала переодетого Феликса в свой самый теплый шерстяной плед, и мальчишки устроились прямо на диване, поджав ноги, с глубокими тарелками на коленях. Я налила им горячего куриного супа с домашней лапшой и нарезала свежий хлеб. Рядом на журнальном столике дымились большие кружки со сладким черным чаем.

Феликс ел так, что на это было больно смотреть. Он старался держать лицо и есть аккуратно, но голод брал свое. Так что горячий бульон он глотал почти не жуя, обжигаясь и торопливо откусывая огромные куски хлеба, словно боялся, что тарелку могут в любую секунду отобрать. Рома ел гораздо спокойнее, но постоянно бросал на друга быстрые контролирующие взгляды - всё ли с ним в порядке.

Когда тарелки наконец опустели и звон ложек стих, в комнате повисла тишина. Но это уже была не та враждебная, искрящая страхом тишина, что во дворе школы. Мальчишки согрелись, наелись и, кажется, окончательно поверили, что здесь им ничего не угрожает. По крайней мере, прямо сейчас.

Я убрала пустую посуду, вернулась в гостиную и села в кресло напротив дивана. Обхватила ладонями свою кружку с чаем и посмотрела прямо на детдомовца.

- А теперь, Феликс, рассказывай, - произнесла я мягко, но предельно прямо, без возможности уйти от ответа. - Зачем ты сбежал? И куда ты шел в таком виде по такому холоду?

Феликс глубже зарылся в плед, опустив глаза, и упрямо сжал губы. Его шрам в полумраке комнаты казался еще более резким. Он молчал долго, целую минуту, лишь нервно ковыряя край пледа пальцем с наклеенным пластырем-динозавром.

Я не торопила его. И Рома сидел рядом вместе с Сашей, напряженно притихнув.

И вдруг Феликс сломался под нашими взглядами. Он заговорил глухим, сиплым, каким-то очень взрослым голосом, глядя в одну точку на ковре.

- Я не мог там больше оставаться, - выдавил он, и каждое слово давалось ему с трудом. - После того, как Ромку забрали, стало совсем хреново. Директриса... она всем говорит, что я конченый, и мне только в колонию дорога. Она специально меня гнобила. Запирала в изоляторе за любую мелочь, старшакам разрешала меня прессовать... Я терпел. Но вчера... - он судорожно сглотнул. - Я нашел бумажку. В архиве, в кабинете медсестры. Я там полы мыл за наказание. Там было мое старое дело, и в нем написано, что когда мой дом в поселке сгорел, и родители того... погибли... там оставалась сестра моей бабки. Тетка какая-то дальняя. Она живет в соседнем районе. Она меня не забрала тогда, может, не знала просто! Я адрес переписал.

Он полез в карман спортивных штанов и вытащил оттуда измятый, влажный клочок бумаги в клеточку.

- Я сбежал ночью. Хотел добраться до этого поселка, найти ее. Вдруг она меня заберет? Я же много не ем, я помогать могу, всё по хозяйству умею... А к школе пришел, потому что... - он посмотрел на Рому и вдруг слабо, криво улыбнулся. - Попрощаться хотел. Мелкий же тут совсем один остался, со своим строгим батей. Думал, посмотрю издалека, как он тут мажорит, и пойду на электричку. Последняя в десять вечера отходит. Доехал бы как-нибудь.

У меня волосы встали дыбом.

Я представила себе эту картину предельно ясно. Десятилетний, измученный, хромой подросток в легкой курточке. Ночь. Осенний ледяной дождь. Железнодорожная станция, где полно пьяных, бомжей и маргиналов. Он собирался ехать неизвестно куда, на перекладных электричках, в глухой поселок, искать мифическую тетку, которая, скорее всего, знать о нем не желает. Это был даже не риск, а верная смерть от переохлаждения в какой-нибудь канаве, или, что еще страшнее, он бы стал легкой добычей для криминала.

- Ни на какую электричку ты не пойдешь, - отрезала я твердо, обрывая его сбивчивую речь. Мой голос прозвучал так безапелляционно, что оба мальчика вздрогнули. - С такой ногой ты даже до станции не дойдешь, Феликс. Упадешь на первом же перекрестке.

- Но мне нельзя возвращаться! - с паникой вскинулся он, пытаясь отбросить плед. - Она меня убьет там! Она меня в психушку упечь обещала, если я сбегу!

- Ты никуда не возвращаешься сегодня, - я подалась вперед и положила руку ему на колено, заставляя успокоиться. - Останешься пока здесь. Со мной. На этом самом диване.

В комнате повисла звенящая тишина.

Рома сидел ни жив ни мертв. Я перевела взгляд на него и увидела, как у него дрожит подбородок. Этот маленький волчонок, который привык никому не верить и защищаться от всего мира кулаками, смотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание.

Он всё понимал. Несмотря на свой возраст, этот детдомовский пацан прекрасно осознавал, чем именно рискует простая учительница начальных классов, укрывая у себя в квартире беглого несовершеннолетнего из государственного учреждения. Он понимал, что я ставлю на кон свою работу, репутацию и свободу ради того, чтобы его друг не замерз этой ночью на улице.

Рома не сказал ни слова. Он еще просто не умел облекать такие сложные глубокие чувства в слова. Но его взгляд... этот пронзительный влажный блеск серых глаз был красноречивее любых фраз. В нем читалась такая по-собачьи преданная благодарность, что ради одного этого взгляда стоило рискнуть всем на свете.

Вздохнув, он медленно отвел взгляд и машинально посмотрел на настенные часы. Мальчишка вдруг подобрался, словно его ударило током, и резко отодвинул стул.

- Мне пора, - выпалил он, в панике округлив глаза. - Если батя сейчас вернется с совещания, а меня нет дома... он же всё вверх дном перевернет!

Я понимающе кивнула. Этого нам сейчас категорически не хватало. Если Евгений Александрович обнаружит пропажу сына и поднимет тревогу, нас всех вычислят за пару часов, и тогда катастрофы точно не избежать.

- Беги, - я быстро проводила его в прихожую и помогла натянуть влажную куртку. - И, Ром... ни слова отцу. Слышишь? Вообще ничего. Я сама к нему подойду и поговорю позже.

Мальчишка замер на пороге. Он ничего не ответил, но посмотрел на меня тем же долгим пронзительным взглядом, в котором смешались и благодарность, и детский страх. Коротко кивнув, он пулей выскочил на лестничную клетку, и дверь за ним тихо захлопнулась.

Спустя десять минут квартира окончательно погрузилась в тишину. Измотанный побегом, болью и сытной горячей едой Феликс уснул прямо на диване, едва его голова коснулась подушки. Саша тихонько устроилась рядом на ковре с карандашами, стараясь не шуметь и что-то старательно заштриховывая в своем альбоме.

Я стояла в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и задумчиво смотрела на эту мирную картину. В груди разливалось тепло от того, что этот изломанный жизнью ребенок сейчас в тепле и безопасности... но холодный рассудок неумолимо бил тревогу.

Завтра мне придется разгребать последствия своего эмоционального порыва. Феликс находится в розыске как беглец. Его будет искать полиция и эта мегера-директриса. Прятать его здесь вечно я не смогу, да и не имею права. Ему нужна законная официальная защита от той женщины, которая превратила его жизнь в кошмар.

И я прекрасно знала, кто единственный в моем окружении обладает достаточной властью, связями, железобетонным авторитетом и ресурсами, чтобы вытащить этого мальчишку из юридического ада. Кто может решить эту проблему легально и предельно жестко.

Отец Ромы.

Мой директор Евгений Александрович Гаранин.

Мужчина, от которого я сбежала по темному коридору школы и чьи губы до сих пор горели на моих собственных. Завтра мне придется прийти к нему в кабинет в качестве женщины, которая прячет в своей квартире лучшего друга его сына.

И мне оставалось только молиться, чтобы за ледяной броней этого человека действительно оказалось достаточно человечности, чтобы нас выслушать.