Глава 23. Логово мегеры
Глава 23. Логово мегеры
Дождь лил так, словно небесная канцелярия решила окончательно и бесповоротно смыть этот промозглый ноябрьский день в канализацию.
Пока такси, разбрызгивая мутные лужи, везло меня на другой конец города, меня колотила мелкая нервная дрожь. Я то и дело куталась в сырое пальто, хотя в салоне работала печка. Перед глазами стояла оставленная дома утренняя картина: тепло моей маленькой гостиной, запах корицы, тихо работающий телевизор и двое детей. Моя беззаботная Сашка и изломанный Феликс, свернувшийся под пледом, как побитый щенок.
И только сейчас, под монотонный стук автомобильных дворников, мой воспаленный мозг начал подкидывать мелкие, но катастрофически важные детали, на которые я в своей спасительной суете просто закрыла глаза.
Я вдруг вспомнила, как тускло блестел красный глазок камеры наружного наблюдения на фасаде школы вчера вечером - ровно над тем местом у забора, где Рома помогал мне поднимать хромающего Феликса из лужи. Ночная охрана обязана отсматривать периметр и класть рапорт на стол директора каждое утро. А еще Ромка... как он вернулся вчера домой к отцу? Перепачканный в грязи, тяжело дышащий и наверняка очень нервничающий. Гаранин с его рентгеновским зрением и маниакальным контролем просто физически не мог этого не заметить. Добавим к этому мой сегодняшний самовольный побег и экстренную бумажку об отгуле, всученную завучу Шипицыной прямо посреди коммунальной аварии...
Если Евгений Александрович вынырнет из своего затопленного подвала и сложит эти два факта, он позвонит сыну и вытрясет из него правду за тридцать секунд.
Но отступать было поздно. Именно ради этих мальчишек я сейчас ехала прямиком в пасть к самой настоящей гиене.
Здание детского дома встретило меня угрюмым серо-желтым фасадом за высоким забором, похожее чем-то на тюрьму. Стоило мне толкнуть тяжелую входную дверь, как в нос тут же ударил неистребимо казенный запах - густая смесь дешевой хлорки, застарелой сырости и перекипяченной капусты. Контраст с моим домом был настолько разительным, что у меня рефлекторно сжался желудок.
Как здесь вообще можно было жить? Как Феликс терпел это изо дня в день?
- Женщина, у нас неприемный день! Карантинные мероприятия! - недовольно рявкнула массивная вахтерша из своей стеклянной будки, когда я целенаправленно подошла к турникету.
Я достала из сумки свое раскрытое рабочее удостоверение и приложила его к стеклу так, чтобы она четко увидела фотографию и красную печать.
- Я из тридцать восьмой школы, - произнесла ровным, хорошо поставленным учительским тоном. - У меня экстренное дело к вашему руководству. Вопрос касается безопасности одного из ваших воспитанников и не терпит отлагательств. Откройте, пожалуйста.
Уверенность, официальный тон и упоминание безопасности ребенка сработали безотказно. Вахтерша растерянно моргнула, пробормотала себе под нос что-то невнятное, но кнопку всё-таки нажала. Турникет послушно щелкнул, пропуская меня внутрь.
Я поднялась на второй этаж, заставляя себя дышать медленно и глубоко. Адреналин, конечно, бушевал в крови, требуя сорваться на бег и ворваться в кабинет с криками, но я прекрасно понимала: если вести себя как сумасшедшая истеричка, то меня просто выставят вон с охраной, и Феликсу я ничем не помогу. Здесь нужна выдержка. Я - педагог, а не героиня боевика.
В приемной меня попыталась притормозить молоденькая испуганная секретарша.
- К Эльвире Эдуардовне нельзя! У нее сейчас работа с документами, она просила не беспокоить...
- Ничего страшного, я возьму ответственность за это вторжение на себя.
Я мягко, но непреклонно обошла растерянную девушку и, не давая ей времени на возражения, открыла массивную дубовую дверь. А затем сразу же плотно прикрыла ее за собой, чтобы отрезать нас от лишних ушей в приемной.
Кабинет оказался неожиданно просторным и обставленным с показной роскошью, которая резала глаз и совершенно никак не вязалась с облезлой краской и стойким запахом хлорки в коридорах самого детдома.
А за огромным полированным столом сидела она. Эльвира Эдуардовна.
Женщина, из-за которой наша железная завуч Шипицына скрипела зубами от ревности, торжественно объявляя всем новеньким, что место рядом с директором давно и прочно занято. И та самая мегера, которую маленький Рома метко окрестил «мерзкой и скользкой жабой», намеренно издевавшейся над его лучшим другом.
Правда, на жабу она совершенно не походила. Это была ухоженная женщина лет сорока пяти, прекрасно знающая себе цену. Идеальная салонная укладка волосок к волоску, строгий дорогой костюм, подчеркивающий фигуру, безупречный маникюр и неприятно-оценивающий прищур холодных глаз.
Директриса медленно оторвалась от каких-то бумаг, и ее тонкие губы скривились. Она явно была раздражена беспардонным появлением в своей личной вотчине постороннего человека.
- Вы вообще кто такая? - процедила она ледяным тоном, откладывая ручку в сторону. - И кто вам позволил входить сюда без доклада? Немедленно выйдите вон.
Я спокойно подошла к столу и, не дожидаясь приглашения, опустилась в массивное кожаное кресло для посетителей. А затем посмотрела ей прямо в глаза.
- Меня зовут Ангелина Андреевна Крылова. Классный руководитель из школы, где учится Рома Гаранин, - сухо представилась я. - И я пришла сообщить вам, что ваш воспитанник Феликс сейчас находится у меня.
Глаза директрисы сузились. Идеальные брови дрогнули, поползли вверх, но она быстро взяла себя в руки. Лишь пальцы с безупречным маникюром чуть крепче сжали край столешницы.
- Вот как, - медленно протянула она с обманчивой мягкостью, словно пробуя эту новость на вкус. - Значит, наш бегунок прибился к вам. И что же вы с ним делаете, Ангелина Андреевна? Прячете государственного ребенка?
«Наш бегунок... »
Я мысленно уцепилась за эту фразу и за то, как внешне спокойно она прозвучала.
И мне вдруг стало совершенно ясно, почему вахтерша внизу орала про внезапные «карантинные мероприятия» и строго неприемный день. А сама директриса сидит в своем роскошном кабинете, перебирает бумажки и не обрывает телефоны дежурной части.
Значит, она не заявила о пропаже ребенка в полицию! Эта ухоженная чиновница просто закрыла детдом для посторонних под предлогом карантина и пыталась найти хромого мальчишку своими силами, до дрожи в коленках боясь огласки и скандала.
Осознание того, что у меня на руках настоящий козырь, придало мне уверенности.
- Я его лечу, Эльвира Эдуардовна, - спокойно ответила я, глядя, как дернулся уголок ее рта. - Мальчик травмирован. У него растяжение щиколотки. Он насквозь промерз, истощен и категорически, до панической истерики, боится возвращаться в ваше учреждение. И он достаточно подробно рассказал мне почему. Про ваш изолятор и систематическую травлю старшими, на которую вы закрываете глаза. Про то, какие именно методы воспитания вы здесь практикуете.
- Фантазии трудного подростка... - лениво отмахнулась она, но я заметила, как напряглась ее челюсть. Тревога в ее глазах всё-таки прорвалась сквозь маску высокомерия. - Чего вы добиваетесь, милочка? Решили поиграть в мать Терезу? Глупо и наказуемо. Я сейчас же пришлю за ним нашу машину и дежурного воспитателя. И скажите спасибо, что я не заявлю на вас за самоуправство.
- Никто за ним не приедет, - я чуть подалась вперед, перехватывая инициативу. - И заявлять вы никуда не будете, потому что вы и о самом побеге никуда не заявляли. Ваш фиктивный «карантин» на входе - отличная попытка скрыть ЧП, но время работает против вас. Так что мы с вами заключим взаимовыгодную сделку.
Директриса перестала улыбаться, и ее взгляд стал колючим и острым, как битое стекло.
- Вы прямо сейчас по всем своим внутренним документам проводите, что Феликс никуда не сбегал, а лежит с высокой температурой в вашем изоляторе, - продолжила я, чеканя каждое слово. - И сегодня же, используя все свои карманные связи в опеке, экстренно запускаете процедуру временного патронажа или гостевого режима на мое имя. Официально. Мальчик останется у меня на абсолютно законных основаниях, а вы избежите огласки его ночного побега и сохраните свою должность.
Директриса издевательски хмыкнула, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.
- Вы мне угрожаете? А если я откажусь от этого щедрого предложения?
- Если вы откажетесь, - я понизила голос до холодно-вразумительного тона, - то я не только пойду жаловаться в департамент образования, а вызову скорую и наряд полиции прямо к себе домой. Я настою на официальном медицинском освидетельствовании его распухшей ноги и признаков истощения. Мы документально зафиксируем условия, до которых вы довели ребенка-инвалида, вынудив его сбежать в ледяной дождь. Вы же прекрасно знаете, как сейчас Следственный комитет и прокуратура любят показательные дела по детским домам? - я сделала паузу, давая ей время представить масштабы катастрофы. - Начнется доследственная проверка. К вам придут следователи изымать журналы. А где жесткая проверка условий содержания детей, там неминуемо всплывет и аудит ваших финансов. От вашего теплого кресла не останется даже щепок. Решайте, Эльвира Эдуардовна. Либо вы по-тихому оформляете мне бумаги, либо вас разорвут комиссиями. Выбирайте.
Я застыла с тревожно колотящимся сердцем. Что даст мой отчаянный блеф?..
Внезапно первоначальная тревога на лице этой прожженной, прошедшей десятки проверок чиновницы растаяла, а вместо нее появилась нехорошая усмешка. Она смотрела на меня сейчас, как на полнейшую идиотку.
- Какая пламенная речь... - директриса сухо-издевательски похлопала в ладоши. - Вы прямо Жанна д'Арк нашего времени, моя дорогая. А теперь послушайте меня внимательно, Ангелина Андреевна. Снимите свои розовые очки и посмотрите на реальное положение дел. - Она сцепила руки в замок, опираясь локтями на стол. - Побег детдомовца из учреждения - это, безусловно, неприятно. Это административный протокол, бумажная волокита и, в худшем случае, выговор для меня с занесением в личное дело. Я таких выговоров за свою жизнь пережила штук пять. А вот что такое ваши действия?
Она выдержала паузу, наслаждаясь тем, как краска медленно сходит с моего лица.
- Я забрала его с улицы, чтобы он не замерз насмерть, - процедила я, изо всех сил стараясь не выдать подступающей паники. - Любой суд учтет крайнюю необходимость. Я оказывала ему первую помощь.
- Первую помощь оказывают медики, Ангелина Андреевна, - она тихо рассмеялась, и этот снисходительный смех резанул по моим натянутым нервам. - А вы даже скорую ему не вызвали, верно? И в полицию не позвонили. Вы просто тайком утащили государственного ребенка к себе домой.
Внутри меня всё сжалось в ледяной комок.
Я вдруг с парализующей ясностью осознала, в какую именно ловушку загнала саму себя, решив сыграть на поле этой женщины. Мораль, сострадание и человечность здесь не имели никакого веса. Здесь правили бал сухие параграфы, которые она знала наизусть.
- Сокрытие несовершеннолетнего, - с удовольствием продолжила директриса, припечатывая меня каждым словом. - Похищение больного ребенка и незаконное удержание его в чужой квартире. Это, милочка моя, не выговор. Это статья Уголовного кодекса до пяти лет лишения свободы. Плюс конец вашей педагогической карьере - вас уволят с волчьим билетом в тот же день. А учитывая, что у вас самой, насколько я понимаю, есть свой ребенок... органы опеки будут просто счастливы проверить, насколько адекватна мать, которая тащит с улицы в дом маргинальных беспризорников.
С каждым ее словом ледяной холод сковывал мои внутренности всё больше.
Капкан, который я пыталась расставить для нее, с лязгом захлопнулся на моей собственной шее, потому что юридически она была безжалостно права. Одно ее слово - и моя жизнь превратится в руины... Но сдаваться, впадать в слезливую истерику и позволить этой женщине уничтожить Феликса я не собиралась. Если уж играть в эту рулетку, то до самого конца.
Я вскинула подбородок, изо всех сил стараясь унять предательскую дрожь в коленях, и вперилась в директрису немигающим, полным ярости взглядом.
- Звоните, - процедила, сжимая кулаки в карманах пальто так, что ногти до боли впились в ладони. - Звоните прямо сейчас, Эльвира Эдуардовна. Но зарубите себе на носу: если я пойду ко дну, я намертво вцеплюсь в вас и утащу за собой.
Она замерла, недоверчиво приподняв бровь, явно не ожидая отпора от раздавленной учительницы. А я подалась вперед, опираясь ладонями о ее полированный стол.
- Как только здесь появится полиция, я напишу чистосердечное признание, - мой голос зазвенел от напряжения. - И приложу к нему все показания Феликса. Полиция и медики зафиксируют его травмы, его истощение и панический страх в моей теплой квартире, а не где-нибудь в теплотрассе. Я пострадаю за самоуправство, да. Но вы сядете за истязания несовершеннолетнего и преступную халатность, повлекшую угрозу жизни. И мы еще посмотрим, чей адвокат окажется проворнее, и от кого пресса оставит мокрого места быстрее - от чокнутой учительницы, пожалевшей инвалида, или от директрисы-садистки!
Лицо Эльвиры Эдуардовны пошло некрасивыми красными пятнами. Моя готовность к взаимному уничтожению явно выбила ее из колеи, но ее непомерное эго и привычка к безнаказанности взяли верх.
- Ах ты дрянь!.. - выплюнула она, теряя весь свой лоск и внезапно переходя на агрессивное тыканье. - Не переоценивай свои силы!. У меня такие связи в опеке и прокуратуре, что твое заявление даже со стола дежурного не сдвинется. А вот за тобой приедут с мигалками!
Она резким злым жестом схватила свой дорогой смартфон и быстро набрала номер экстренной службы.
- Сейчас мы посмотрим, как ты запоешь, когда у тебя отберут собственного ребенка... - прошипела она, нажимая зеленую кнопку вызова и демонстративно включая громкую связь.
В динамике раздался первый длинный пронзительный гудок. У меня перехватило дыхание, а сердце рухнуло куда-то в желудок. Пульс застучал в висках с оглушительной силой.
Неужели это всё? Конец?..
Не успела я окончательно пасть духом, как вдруг раздался чудовищный грохот. Массивную дверь кабинета распахнули с такой сокрушительной силой, что она с жутким треском ударилась об ограничитель на стене, едва не сорвавшись с петель.
Я резко обернулась и ахнула, инстинктивно отшатнувшись в сторону. Директриса вздрогнула, выронив телефон на стол, и тот звякнул, продолжая отсчитывать гудки в пустоту, пока она судорожно не сбросила вызов, уставившись на вошедшего широко распахнутыми глазами.
На пороге стоял Евгений Александрович Гаранин.