3

Настя вскрикнула, достигнув кульминации. Дёрнулась. Выгнулась, будто пропустив сквозь себя тысячу вольт, и обессиленно рухнула на подушки. На её загорелой коже выступил пот, на шее бешено билась жилка. Острые ногти, что только что так сладко впивались в его кожу, наконец ослабили хватку.

Завьялов выдохнул. Отчасти с удовлетворением, отчасти с лёгкой тоской. Потянулся за электронной сигаретой.

Вот теперь можно и покурить. И поговорить. Если она ещё захочет, конечно.

Он любил покурить после секса. Любил запах табака. Любил, когда его тело обнимает её рука, нежно и благодарно, зарывается пальцами в густые волосы на его груди, легонько царапает ноготками. Любил эту блаженную посткоитальную близость и лёгкое ощущение власти, которое она дарила. (Да, всякие умные словечки тоже любил).

Не любил — точнее, ненавидел — он чёртову дисфорию: подавленность, внутреннюю пустоту и чувство вины, что так часто накатывали после секса. Как он выяснил опытным путём, только после секса, на который имел все права, — после секса с женой.

Говорят, мужчины «всеядны»: им всё равно, кого трахать — подушку, свою жену или жену вождя дикого племени. Их удовольствие не зависит от эмоциональной привязанности. И до того, как женился, Александр и спорить бы не стал. Но когда секс с женой приносит ей такие страдания, что чувствуешь себя виноватым уже за то, что у тебя есть хер, и за то, что он ещё и стоит, невольно подумываешь о подушках.

«Зачем я вообще женился?» — Завьялов выпустил в потолок тонкую струйку сладкого яблочного дыма и тут же отругал себя за малодушие.

Нельзя жалеть. Кто, если не он — единственный, кому Аля доверилась, — должен был стать её мужем? Она так старалась ему угодить, так хотела доставить удовольствие, что забыла о своей хрупкости, нездоровье, робости. Он лишил её девственности и покоя. И теперь она навсегда его трофей. Кровавый трофей его похоти и мужских инстинктов.

Это даже любовью не было. Глядя на женщину, что сейчас лежала рядом и курила с ним по очереди одну сигарету, он знал это наверняка.

То, что он принял за любовь, оказалось смесью жалости и острой потребности защитить маленькую овечку Альку, которую все обижали, смеялись над её небольшим ростом, оттопыренными ушками, блёклой внешностью и странной, граничащей с глупостью беззащитностью. Над её болезненной слабостью, робостью и неказистостью.

Вопрос «Что делать?» давно перестал быть для него риторическим. Завьялов понимал, что именно привело его к Анастасии: отчаяние. Отчаянное желание секса в том числе. Настоящего, с живой, здоровой женщиной, что не боялась своих желаний, не страдала от неуместной скромности и умела не только доставить удовольствие, но и его получить.

Его отчаяние и её одиночество. Одиночество, что он ощутил за неприступностью этой красивой, сильной женщины, которую теперь по-домашнему звал Настей.

Может, он и не любил жену, но всё же дорожил её здоровьем и счастьем. Эта связь должна была разъедать его, как ржавчина, а она, наоборот, закаляла.

Не убивала, а делала сильнее. И это было хуже всего.