ГЛАВА 4. Банкет с десертом

На залитую магическим светом гостиную опустилась глубокая тишина. Воздух мгновенно сгустился от возникшего незнакомого напряжения. Сердце ударилось о ребра и тяжело заколотило в груди, словно перед самой остановкой.

Филипп отставил бокал и поднялся одним плавным, как будто хищным движением. Комкая нервными пальцами халат, я следила, как он приближался, расслабленно и уверенно, без колебаний. Не сводя с меня выжидательного взгляда, протянул раскрытую ладонь.

У него были красивые руки и четкая длинная линия жизни. Филипп не носил перстней, на крепком запястье блеснул край золотого браслета — недвусмысленного намека, что муж в своем праве абсолютно на все, что связывало супругов.

— Тереза? — в его тихом голосе просквозила властность.

Глубоко вздохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, я вложила нервные пальцы в его руку и заставила себя подняться.

Этого человека всегда окружала мощная энергетика. Рядом с ним легко почувствовать собственную незначительность, и с первой встречи я не позволяла себя поддаваться нелепому ощущению. Но сейчас эта самая энергетика мужа заставляла воздух словно бы потрескивать.

Необъяснимым образом Филипп заполнял собой все пространство вокруг нас. Наверное, погасил бы солнце, свети оно в окно. Однако в номере горели магически огни, и их отчаянно хотелось притушить. Разве приличные люди занимаются такими вещами при полной иллюминации?

Не разрывая зрительного контакта, он отпустил мою руку и потянул за пояс халата, вынудив сделать крошечный шажочек навстречу. Нас разделило столь ничтожное расстояние, что можно было легко почувствовать, как от его одежды исходит аромат мужского благовония, ужасно ему подходящий: аристократически-холодный, с головокружительной тонкой кислинкой.

Подозреваю, ловкие пальцы были способны легко преодолеть узел, но Филипп не торопился: развязывал с оттяжкой, усугубляя возникшее напряжение. Медленно забрался пальцами под халат и скользящим движением спустил покров с моих плеч. Скромный «доспех» с тихим шелестом соскользнул на пол, нахально раскрыв кружевное развратное непотребство. Инстинктивно захотелось прикрыть почти обнаженную грудь руками, но я стояла, не шевелясь. Оцепенелая и плененная.

Он спрятал тяжелый вожделеющий взгляд под ресницами. На краю взъерошенного сознания вдруг мелькнула дурацкая мысль, что, должно быть, подношение тетушки Клементины было не так чтобы очень невинно. Сдается, она подстраховалась: выудила из заначки еще одну бутылочку афродизиака и, точно рассчитав капли, помогла моему мужу разобраться, кто в нашем королевстве самая желанная для него женщина. По крайней мере, сегодняшним вечером.

— Филипп… — едва слышно прошептала я, готовая попросить сделать свет, вдруг ставший пронзительным, чуточку глуше.

— Не бойся меня, Тереза, — тихо проронил он.

— Я не боюсь вас.

Сейчас, без защитного слоя из плотной ткани, едва прикрытая паутиной кружева я чувствовала себя потрясающе… пугающе обнаженной.

— Ты в снова ужасе.

— Для меня все это впервые.

— Знаю, — прошептал он, скользя ладонями по моей талии и склоняясь к шее, — поэтому я женился на тебе.

Мягкие губы оставили на коже обжигающий след. Невольно я опустила голову, открывая шею для чувственных поцелуев. Внутри разливалась сладкая нега, колени превратились в желе. Стараясь устоять и не осесть на пол, вцепилась в его свитер. Бог мой, если именно так отдавался супружеский долг, то, пожалуй, я уже согласна отдать даже то, что вообще не должна.

Неожиданно одним плавным движением Филипп подхватил меня на руки. Комната качнулась перед глазами (не то чтобы она не шаталась до этого). Я смотрела в лицо мужа, почему-то ужасно серьезное и даже сосредоточенное, словно его не узнавая. Думала, что прямо сейчас мы отправимся в спальню, но он двинулся в сторону дивана.

Неожиданный, признаться, маршрут. Я-то почти приготовилась выяснить, какие на ощупь шелковые простыни, если к ним прижиматься голой спиной. Да и вообще узнать, какими простынями застелено супружеское ложе. Однако мне предложили, как бы сказать, предаваться семейному разврату в компании омара, все еще пучившего черные глаза-бусины в компании уползающих на тот свет улиток.

— Почему не в спальню? — вырвалось у меня. — Слишком далеко?

— Промедление раздражает? — усмехнулся он и прошептал с такой сексуальной хрипотцой, что меня перестал смущать даже наблюдающий из засады салатных листьев омар: — Обещаю, Тереза, до спальни мы с тобой обязательно доберемся…

На диван Филипп опустил меня довольно изящно, словно всю жизнь только этим и занимался: раскладывал женщин на диванных подушках. Он быстро стянул свитер, невольно продемонстрировав гладкий подтянутый торс с аккуратными, а не резкими, как у отбитых атлетов, мускулами живота.

Невольно я усомнилась, что мы оба поместимся в узком пространстве, но Филипп не пытался по-пуритански прилечь рядышком. Упершись руками, навис надо мной. Мускулы на руках напряглись, прорезались ключицы. Хотелось к ним прикоснуться пальцами, но я не решилась.

Хищным взглядом муж исследовал все, что открывало тонкое кружево. Мог бы и в глаза посмотреть, но, похоже, в моменты страсти то, что прилагалось к женской голове, мужчинам было куда интереснее.

— Погасите свет, — прошелестела я, не справившись со вновь проснувшимся желанием прикрыться.

— Нет, моя милая скромница-жена. Я хочу видеть, что днем скрывают твои скромные платья, — с хрипотцой протянул он и начал медленно склоняться.

Губы неизбежно приближались к губам. Даже не верилось, что спустя двое суток после венчания у нас наконец случился не только супружеский долг, но и первый супружеский поцелуй! Я прикрыла глаза, замерев в предвкушении страстного, чувственного прикосновения. Уверена, муж целовался божественно. Не то чтобы мне было с чем сравнивать…

Филипп внезапно рухнул сверху, как мешок картошки, придавив тяжелым телом. Из груди у меня выбило почти весь воздух, а горла вырвалось непотребное кряканье. Я резко открыла глаза и просипела, погладив его по голому боку:

— Что случилось?

Муж утыкался носом в подушку между моим ухом и плечом. И не шевелился!

— Господи, Филипп! Ты в порядке?

Очевидно, человек без сознания в порядке не мог бы даже теоретически.

В панике я задергалась, пытаясь отодвинуть от себя неподвижное тело. Уперлась руками в плечи. Он как-то неловко завалился, съехал вниз и с грохотом рухнул голой спиной на пол. Одна рука вытянулась на ковре, другая оказалась прижата к боку.

— Господи боже! — Путаясь в длинном подоле, я соскочила с дивана и едва сама не вспорола носом ковер возле мужа.

Глаза Филиппа были закрыты. Лицо смертельно бледно.

Разве у мужчин в тридцать лет случаются сердечные приступы? Во время любовной прелюдии, демоны дери!

От страшной идеи в жилах заледенела кровь, а по спине пробежал холодок. Я просто не имею права стать вдовой в двадцать лет. Через двое суток после свадебного обряда.

— Да драконью ж мать!

Руки тряслись, как у припадочной, поэтому нащупать пульс на шее у мужа не удалось. Чуть с перепугу сама не прилегла с ним рядышком. Умирать. Или хотя бы от ужаса тихонечко отойти в обморок. Но сознание у меня всегда было нечеловечески крепко, как каменная глыба. Захочешь — не потеряешь.

Не придумав, как еще проверить, насколько муж жив, я прижала к его крепкой груди ухо и попыталась различить стук сердца. Наверное, если бы у меня в ушах от паники не колотилась кровь, то что-нибудь расслышала.

— Божечки ж мои дорогие, — пробормотала едва слышно и переместилась в левую сторону, проехав щекой по гладкой крепкой груди.

Сердца все равно не услышала, сколько ни задерживала дыхание, но экспериментальный путем выяснила, что Филипп не остывал и не коченел. Полагаю, по шкале от «пусть земля ему будет пухом» до «выспится и встанет» он находился где-то посередке.

Я категорично похлопала мужа по щекам:

— Филипп, очнись!

Приходить в себя он не собирался. Внезапно паника переросла в совершенно иррациональную досаду. Между прочим, я так много всего сделала: пульс ему пощупала, по груди поелозила, по щекам похлестала. Пора бы мужскую честь знать и приходить в себя!

— Воды! — вдруг припомнилось, как в пансионе прыскали водичкой в лица девушек, падавших в обморок перед экзаменами. Водные процедуры очень помогали привести впечатлительных студенток в чувство!

Я подняла голову, прицельным взглядом оценила наполненность графина, стоящего на подносе возле этажерки с пирожными, и шустро поднялась на ноги. Сначала хотела налить стакан, но потом решила, что в вопросе спасения мужниного сознания никак нельзя мелочиться и жалеть благословенную влагу. В общем, выплеснула, что было, облив диван, ковер и почти всего Филиппа, а последние капельки докинула сверху.

Затаив дыхание, я всматривалась в по-прежнему бледное, а теперь и облитое лицо. Волосы промокли насквозь, с груди, шеи и щек стекали ручейки воды. На крепком животе блестели крупные капли воды. Он был обязан очнуться просто от возмущения, что фактически лежит в луже, но Филипп не торопился, словно ему действительно нравилось валяться на мокром ковре и обтекать.

Ну все! Пришло время рыдать и совать к носу нюхательные соли, чтобы не впасть в истерику.

— Нюхательные соли! — озарило меня от одного воспоминания о «божественном» аромате разноцветных кристаллов в маленьких жестяных баночках.

Сама-то я не умела красиво отъезжать в бессознательное состояние. Даже в самой паршивой ситуации, которая просто требовала провалиться в категоричный обморок хотя бы из чувства самосохранения. Собственной баночкой с нюхательными солями обзавестись не додумалась. Как непредусмотрительно!

— Тетушка… — едва слышно пробормотала я и, подхватив длинный кружевной подол, кинулась к двери.

Почти на пороге вспомнила, что скорее раздета, чем одета, и вернулась за халатом, по-прежнему небрежным озерцом валявшемся на полу. Пока скрывала кружевное безобразие под нормальным покровом, не спускала взгляда с Филиппа.

Несвоевременно заела совесть. Он лежал полуголый на мокром ковре и наверняка замерзал. И перед людьми тоже неудобно: хорошая жена не оставит мужа в столь печальном виде. Перед какими людьми, правда, вообще не ясно, но точно неудобно.  Понятно, что от пледа накрывшего Филиппа, насколько хватило длины, в смысле, от плеч до коленок, и от подушечки, подложенной под голову, вид веселее не стал, но мне-то сделалось менее совестно.

В комнату к родственникам я стучала громко, чтобы наверняка разбудить, если они уже заснули. Удивительно, но тетушка открыла мгновенно, словно ждала под дверью.

— Нужны нюхательные соли! — выпалила я и протянула дрожащую руку, дескать, кладите в ладонь, и побежала. — Дело жизни и смерти!

— Что случилось? — Клементина поменялась в лице и, вцепившись в мое запястье, заставила войти в номер. — Муж тебя обидел?

— Нет, — покачала я головой и уронила руку. — Скорее я его обидела.

Глаза тетки покруглели, рот открылся. Она явно силилась понять, что произошло в номере, но никак не смекала. Из противоположных спален, привлеченные нашими голосами, выкатились Лидия с Ренделом.

Другими словами, мне предлагалось рассказать всей семье о нашей с Филиппом интимной неприятности. Хотелось попросить всех лишних выйти, но время шло. По шкале омертвения, полагаю, муж все быстрее приближался к отметке «вызывайте духовника — соли не помогут», и молчание никак не помогало эти самые соли добыть.

— Понимаете… — Я развела руками, не зная, как ловчее объясняться. — Мы… кхм… так сказать…

— Что же? — охнула тетка и испуганно прижала к губам пальцы.

— Мы утопали в пучине страсти…

— И?!

— Филипп не выплыл, — скорбно покачала я головой.

На комнату не опустилась, а обрушилась такая тишина, что было слышно, как у Лидии из горла вырвался какой-то странный звук. То ли вздох, то ли писк, то ли отголосок заупокойной молитвы.

— Он жив? — поменявшись в лице, коротко спросила тетка.

— Ну… — Я замялась. — Если говорить практически, то он пока не остыл.

— Рендел! — рявкнула Клементина, обращаясь к мужу. — Ты говорил, что во время дегустации набрался с каким-то именитым лекарем? Самое время воспользоваться ценными знакомствами.

— Зачем лекарь? — вдруг испугалась я, вдруг осознав, что моя семейная трагедия, как черная дыра, засасывает все больше посторонних людей. — Клементина, ты же ничего не подливала нам в еду?

— Нет, — покачала она головой.

Спасибо, святые заступники!

— Я подмешала в вино, — покаялась тетка. — Но исключительно из добрых побуждений.

— Да ты почти вдовой меня сделала по доброте душевной! — в сердцах воскликнула я.

— Тоже неплохой, по-моему, вариант! — подала голос Лидия, но тут же заткнулась, попав в перекрестье трех недовольных взглядов: старшей сестры, свояка и единственной племянницы. — А что? Богатая юная вдова! Казнят-то за убийство все равно Клементину, но она сама говорила, что готова пожертвовать жизнью ради твоего счастья, Тереза.

— Типун тебе на язык! — в три голоса и практически в унисон высказали мы единодушное мнение об этом неплохом «варианте».

Рендел отправился за лекарем, а мы с тетками потянулись в номер. Отпирать замок было почему-то жутковато. Что если Филипп не очнулся? Или очнулся и, кутаясь в плед, ждет женушку, чтобы устроить разбор полетов? Или вообще продолжить с того места, на котором мы остановились. А я вернулась с командой сочувствующих, готовых и бесполезный совет дать, и яркую свечку подержать, и убойными каплями напоить, если присутствие свидетелей отобьет желание поработать над седьмым поколением магов Торнов.

Приоткрыв дверь, я осторожно заглянула внутрь, словно не к себе, а к соседу. Из гостиной пахнуло едой и кисловатым запахом трех откупоренных бутылок с игристым вином. Муж, прикрытый пледом, по-прежнему лежал на полу и не подавал признаков сознания.

— Здесь надо проветрить. — С ненавистью, словно именно он был источником всех бед, я глянула на поникшего омара и двинула к окну.

— Не открывай! — охнула Клементина. — Филиппа на полу продует.

— От сквозняка не болеют, — проворчала я, аккуратно приоткрывая оконную створку. Холодный морозный воздух мгновенно потянул по полу и задул на подоконник с этажеркой пирожных снежную порошку. Холодно, конечно, но простуда — меньшее из зол, грозящих моему мужу. Вдруг он не хочет пробуждаться, потому что не хватает свежего воздуха?

— Вы как с голодного края земли, — протянула Лидия, оглядывая ломившийся от яств стол, и вдруг быстро сцапала какой-то кусочек из тарелки. — Откуда столько еды?

— Добрые родственники подсобили. — Я недобро покосилась на тетушку и обнаружила, что та с деловитым видом приподняла плед, прикрывающий торс Филиппа, и что-то с интересом рассматривала. — Ты что там разглядываешь?

— Смотрю, есть ли синяки. Вдруг тебя попытаются обвинить в семейном насилии? — У меня не было слов, чтобы выразить многообразие возникших мыслей, а тетка уже опустила плед и велела: — Давайте положим твоего мужа на диван. Сейчас лекарь придет, негоже магу в шестом поколении валяться на коврике.

Филиппа мы поделили пополам. В смысле, мне достались ноги, а Клементина с Лидией схватили его подмышки. Перевалить мужчину на диван было несложной задачей, но муж вдруг показался чудовищно увесистым, как чугунная ванна. В общем, тяжелее, чем в тот момент, когда потерял сознание и навалился на меня всем телом. Теток повело. В тишине, разбавленной только нашим сопением, прозвучал глухой стук.

— Вы слышали? — замерла я, крепко-накрепко вцепившись в щиколотки мужа, и воровато оглянулась через плечо к запертой двери. — Что это был за звук? Кто-то постучался?

— Нет, — прокряхтела Лидия. — Твой муж ударился головой о стол. Два раза.

— Нельзя поаккуратнее? — возмутилась я. — Голова — очень важная часть Филиппа! Он ей думает.

— А я всегда говорила, что от ума одно горе, — пропыхтела Клементина и сдула со взмокшего лица выбившуюся из пучка седую прядь волос. — Если много думать, обязательно начинаются неприятности.

— Нет, тетушка! — подволакивая Филиппа к дивану, рыкнула я. — Если подлить в вино афродизиак, то начинаются неприятности. Но стоит перед этим получше подумать и не подливать, как не случается ничего. Вообще! Настоящая магия! Скажи?

— Неблагодарное дитя, — посмев обидеться, буркнула Клементина.

Страшно недовольные друг другом, мы забросили Филиппа на диван. Одна рука с золотым обручальным браслетом тут же свесилась с края и никак не хотела прятаться под пледом. Оставалась оттопыренной. Видимо, в этой руке проявилось подсознательное упрямство высшего мага в шестом поколении.

Едва мы покончили с укладыванием, как раздался деликатный стук в дверь. Отперев замок, я осторожно выглянула в коридор. На пороге оказался Рендел в компании незнакомого невысокого господина с опрятной бородкой колышком, аккуратными очками на носу и примятыми с одного бока волосами. Из-под расшитого золотом халата торчали полосатые пижамные штаны. Видимо, дядька вытащил нового приятеля из кровати. В руках тот держал лекарский чемоданчик.

— Добрый вечер, — поздоровалась я, хотя, очевидно, ни у кого не повернулся бы язык назвать этот ужасный вечер добрым.

Мужчины вошли, и Рендел с большой помпой представил:

— Знакомьтесь: господин Эрлан Вестфольд. Лучший лекарь северных земель!

— Да бог с вами, батенька, — отмахнулся явно польщенный лекарь. — Врачуем потихонечку.

Надо же, до какого взаимопонимания доводят мужчин совместные дегустации!

Глянув в мое бледное лицо, лекарь как-то враз проникся проблемой и догадался, что страдающей леди не до расшаркиваний и хороших манер.

— Так где наш больной? — поправляя на носу очки, резко перешел он к делу.

Я указала на диван и мысленно согласилась с тетушкой. Все-таки она была права: не по статусу аристократическому магу в шестом поколении протирать спиной ковер. Жаль, туфли не додумалась стянуть. Так и торчали из-под края пледа.

— Господа, выйдите, пожалуйста, в коридор, — глянув сверху вниз на Филиппа, немедленно выставил лекарь всех лишних, и у меня нехорошо сжалось сердце. Точно углядел что-то плохое!

Вудстоки друг за дружкой потянулись в коридор. Бросив на нас последний взгляд, Клементина плотно закрыла дверь, и в гостиной образовалась гробовая тишина.

Некоторое время лекарь осматривал Филиппа: пощупал пульс, проверил зрачки, вытащил из чемоданчика трубку и послушал сердцебиение. Я нервничала и, как в детстве, расковыривала на пальце заусенец.

— Он будет жить, господин лекарь? — тихо спросила у эскулапа.

— Куда ж он денется? — отозвался тот. — Насколько мне известно, леди Торн, от крепкого сна еще никто не умирал.

— Он спит?! — Я чуть не поперхнулась на вздохе.

— Мертвецким сном, — согласился Вестфольд. — Ваш муж принимал какие-то снадобья?

Он пытливо глянул на меня над стеклышками очков, словно видел насквозь и давно догадался, что в бокале Филиппа сегодня играло пузырьками не только благородное вино.

— Некоторым образом… — уклончиво отозвалась я, пряча руки за спину.

— Что именно?

Какой страшный вопрос!

— Снадобье для тонуса, — отчаянно краснея, пространно объяснила я.

— Сердечной мышцы? — допытывался он.

— Вернее, мужской харизмы.

 Видимо, Вестфольд не зря считался именитым лекарем. Судя по жалостливому взгляду, брошенному на Филиппа, и этого туманного объяснения оказалось достаточно.

— Много?

— Два бокала игристого, — с трудом проговорила я. — Он завтра будет в порядке?

— Ну… я не был бы так оптимистичен, — вздохнул лекарь. — Побочный эффект пройдет только через сутки.

— Какой еще эффект?

Господи, порадоваться не дали, а снова напугали! Отчего-то подумалось, что в ближайшее время, пару недель, роду Торнов продолжение не светит, но Вестфольд огорошил сильнее:

— Ваш уважаемый супруг не сможет пользоваться магическим даром.

— Он потерял магию?! — охнула я.

— Да что вы всполошились так? — удивился эскулап. — Дело-то житейское. Денек помучается и отпустит. Главное, дайте ему выспаться.

Он спрятал в чемоданчик трубку и вытащил какой-то флакон.

— Пусть утром примет это.

— Снадобье для возвращения магии? — доверчиво уточнила я, принимая лекарство.

— От похмелья, — поправил он, закрывая чемоданчик. — Очень советую. Отменное средство.

Осмотр закончился. Стало очевидным, что лекаря следует отблагодарить, но денег у меня не было ни одной завалящей золотой кроны, только мелочевка. Да и та в кармане плаща. Не будешь же высыпать в руку уважаемого лекаря пригоршню монеток. Хотя про пригоршню соврала — десяток медных геллеров. И это совсем паршиво, учитывая, что добрый эскулап, может, Филиппу не помог, но меня-то от нервного срыва спас.

Взгляд упал на омара, нахально выглядывающего из салатных листьев, словно он был на низком старте и планировал дать деру, едва проснется похмельный потерявший силу маг.

— Господин лекарь, угоститесь омаром? — сама от себя не ожидая, предложила я.

— Простите? — от удивления у Вестфольда сползли на кончик носа очки.

— Вы правы, про омара было неуместно, — вновь отчаянно краснея и мысленно обругав себя некрасивым словом, тут же покаялась я.

— С чего вы так решили? Очень даже уместно! — как будто даже возмутился он. — Кто ж отказывается от деликатесов, когда их предлагают с открытой душой?

— С открытой душой и искренними пожеланиями приятного аппетита, — с готовностью поддакнула я.

Какой замечательный лекарь! Истинная правда, что не зря считается именитым. Может, удастся ему сплавить еще и блюдо с улитками?

— Господин Вестфольд… — Я ни разу в жизни никого открыто не подкупала и слегка замялась. — В благодарность, что сегодня вы помогли моему мужу справиться с жесточайшей мигренью, может, и от улиток не откажетесь? Они выглядят очень аппетитными и почти живыми. С чесночком.

— Не ем улиток, уважаемая леди Торн, — развел руками лекарь, и у меня на лице погасла вежливая улыбка. — Я предпочитаю стейки. Еще и гарнир тоже можете переложить прямо к мясу. Знаете, после приступа мигрени вашему мужу следует воздержаться от чрезмерности.

Мало того, что лекарь отличный, так еще и человек понятливый. Отдала бы еще этажерку с пирожными, исключительно от хорошего расположения и большой благодарности, но он же не дотащит.

Честно говоря, я с любопытством следила, как Вестфольд распорядиться руками и куда денет чемоданчик. В зубы или как-то по-другому решит проблему доставки еды из номера в номер? Он зажал служебный чемоданчик под мышкой, а в каждую руку взял по блюду. Жаль, подавальщики утащили серебряные колпаки. Сейчас прикрыть еду было бы как раз кстати.

— Накроем салфетками? — предложила я, встряхивая льняную салфетку.

— Полагаете, по дороге запылится? — как будто озадачился одаренный эскулап.

— Скорее боюсь, что омар сбежит, — вырвалось у меня.

— Да, вы правы, — согласился он с серьезной миной. — Омар выглядит ненадежным пассажиром.

Салфетки легли поверх еды. Никто не догадается, что именно именитый лекарь планировал тащить по коридорам гостевого дома.

Когда я открыла дверь, чтобы пропустить в целом довольного сделкой Вестфольда, как мои ненаглядные неприметные родственники отшатнулись к стене. Точно подслушивали!

— Что с нашим зятем, господин лекарь? — прижимая к груди сложенные в молитвенном жесте руки, громко прошептала Клементина. Как на поминках.

— Мигрень прошла, и он спит, — коротко поведал тот.

— Какая еще мигрень? — моргнула тетка.

— Жесточайшая, — вклинилась я и снова улыбнулась: — Благодарю, господин Вестфольд.

— Всегда рад помочь. Обращайтесь, если что.

Господин лекарь, человек вы, вроде, неплохой и здравник тоже, но можно этот бедовый — проклятие! — медовый месяц мы проведем без врачебных услуг? Второй раз моя нервная система вряд ли выдержит такое потрясение, и я сбегу в горы к снежным бабам.

— Спасибо, дружище, выручил! — Рендел протянул лекарю руку, но понял, что пожать ее он не может.

— Доброй ночи, господа, — еще раз попрощался Вестфольд и засеменил наперевес с тарелками в сторону поворота.

Неожиданно он обернулся, словно что-то хотел еще добавить. Пришлось с идиотской улыбкой помахать ему рукой. В ответ для вежливости он поклонился, и с блюда соскользнула салфетка, открыв скатившегося на самый край злобного омара. Основное блюдо этого вечера словно действительно пыталось сбежать, возмущенное тем, что жестоко обманулся в надежде остаться несъеденным.

— А давай, дружище Эрлан, я помогу тебе! — вдруг нашелся Рендел и даже дернулся в сторону приятеля. Видимо, рассчитывал на продолжение дневной дегустации, наверняка за счет моего спящего без продыху мужа. Дорогие закуски он все равно уже оплатил.

— Стоять, — тихо скомандовала Клементина.

— Увидимся завтра, Вестфольд, — мгновенно переобулся дядька.

— Точно нет, — едва слышно отозвалась его дражайшая супруга.

— Еще увидимся, господин лекарь! — заключил Рендел, смирившись с тем, что придется остаться с семьей, и в его голосе прозвучало истинное страдание.

Стоило нам всем скрыться в номере, как тетушка накинулась с расспросами. Говорила она, правда, уважительным шепотом, не забывая поглядывать в сторону дивана.

— Что он сказал?

— Что Филипп спит, а когда проснется, лучше ему не попадаться на глаза, — без подробностей заявила я, ужасно сердитая на тетку, устроившую нам незабываемый романтический вечер.

— Чем же мы ему не угодили? — возмутилась Клементина.

— Побочные эффекты у твоих капель печальные, — сердито проворчала я. — Похмелье, дурное настроение и невозможность использовать магию.

— Навсегда? — охнула она.

— На сутки, — вздохнула я. — Наверное.

— Пойду и немедленно выброшу проклятый флакон! Как чувствовала, что с ним что-то не то. Запах шел странный, — покаялась тетка. — Хотела, как лучше, но кто знал, что получится, как хуже. Когда вы с Филиппом к нам приедете в гости, приготовлю ему что-нибудь вкусненькое.

Почему-то от этой мысли мне стало очень тоскливо. Искренне хотелось верить, что мы с Филиппом дотянем  до официальных поездок к родственникам и не разведемся еще до отъезда из гостевого дома.

— Одного не понимаю, если лекарь ничем не помог, зачем ты отдала ему омара? — неожиданно возмутилась Лидия.

— Это была взятка, — буркнула я. — Мы вытащили человека из постели. Я бы ему всучила всю еду, но в руки не поместилось.

— Как врагу? — серьезно спросила она.

— В смысле?

— Говорят, что завтрак надо съедать самому, обедом делиться с другом, а ужин отдать врагу, — с умным видом пояснила Лидия. Никак вычитала диетическую мудрость в каком-нибудь любовном романе.

— Заберете остальное? — тут же щедро предложила я. — Там еще улитки остались.

Вообще, не хотелось, чтобы еда кисла до утренней уборки, но прозвучало двусмысленно.

— Все равно все выбросят… — протянул Рендел, поглядывая на стол.

— Рендел! — возмущенно охнула Клементина, словно собираясь отчитать супруга, но вдруг скомандовала: — Ты бери улиток и закуски. Я возьму сырную нарезку. Лидия, тебе нести сладости. Пойдем к себе, пусть молодые отдыхают. Они устали.

Вашими усилиями, дорогая тетушка, один из нас уже отдыхает. Беспробудным сном.

Они вышли, звеня посудой и тихонечко переругиваясь. Выстуженный номер погрузился в тишину. Стол практически опустел. Осталась пара сиротливых тарелок и три ведерка с игристым, стоящие рядком. От холода, воцарившегося в гостиной, хотелось ежиться. Я закрыла окно и вкрадчивым движением, зачем-то оглянувшись к дивану, смахнула с подоконника снежную поземку. Наверное, этажерку с пирожными тоже припорошило легким снежком. Надеюсь, в назидание он будет хрустеть у тетушек на зубах.

Филипп покрыться льдистой корочкой и законсервироваться, к счастью, не успел. Выглядел он гораздо лучше: не то чтобы совсем здоровым, но уже был вполне отличим от мужчины, плавно отъезжающего в сторону ворот в лучший мир. Цвет лица… оставался малость пугающим, однако грудь мерно поднималась и опускалась. По крайней мере, он хорошо дышал. Вот что делает осмотр хорошего лекаря! Только зрачки проверил, сердце послушал, как пациент фактически вернулся к жизни.

Стянув с мужа туфли, я подоткнула ему плед и с газеткой в руках уселась в кресло. Бдеть. Тут меня напала почти неприличная зевота. Чуть челюсть себе не вывернула! Не иначе как от устаревших новостей.

— Дорогой муж, отдыхайте, — заключила я и отправилась в спальню. Дочитывать газету и чутко прислушиваться не свалился ли он с дивана.

Простыни на кровати, к слову, оказались из гладкого хлопка. Видимо, мироздание тонко намекало, что без шелковых простыней никакой брачной ночи не будет. Сначала шелк, потом десерт! Никак по-другому, порядок строго определен.

С этой странной мыслью я подложила под спину подушку, натянула мягкое одеяло и с умным видом раскрыла газету. В общем-то, с таким же умным видом и начала клевать носом в эту самую газету. Буквы расплывались. Я приближала лист ближе к лицу, пока со слипающимися глазами не уперлась в него лбом. Очнулась от шелеста смятой бумаги. Пришлось поморгать и сосредоточиться. Все-таки у меня серьезная миссия: я к мужу прислушаюсь, сам себя он не посторожит…

Никогда бы не подумала, как коварны просторные кровати в дорогих гостевых домах, и как приятно на них засыпать после одного из самых нервных вечеров в моей жизни.

Разбудил меня солнечный свет, льющий в окна с незакрытыми портьерами. Недовольно поморщившись, я перевернулась на другой бок и мгновенно пробудилась. Даже глаза открылись. Широко.

На соседней подушке спокойно спал Филипп. Когда он переместился с дивана в кровать, я не слышала, но сейчас он лежал рядышком, утыкаясь лбом в изгиб локтя. Лица было не рассмотреть — он подсознательно прятался от яркого утра, давно расцветшего в горах. Видимо, пытался ухватиться за те крохи сна, которые оставались перед неизбежным пробуждением. Легчайшее пуховое одеяло сползло до самого пояса, открыв широкую спину. Темные блестящие волосы были спутаны.

Я изучала его с интересом исследователя. Поясницу, лопатки, линию позвоночника, рельефные мышцы плеча. Он дышал тихо, не храпел, не сопел. Гладкий золотой браслет на крепком запястье отчего-то вызвал спазм в животе. И тишина стояла такая неземная, словно мы остались одни на всем белом свете.

Громкий звон колокольчика заставил меня вздрогнуть и приподняться на локтях. Ошалелым взглядом я обвела спальню в поисках пробуждающего шара, но обнаружила, что светилась крышка почтовой шкатулки. Звон повторился.

Поспешно соскочив с кровати, пока этот неуместный звук не разбудил спящего Филиппа, я кинулась к столику. Между тем колокольчик затрезвонил беспрерывно, словно его заело. Пришлось быстро откинуть крышку. Изнутри раздалось громкое бряцанье, от которого подскочила полученная записка, точно шкатулка ее пыталась брезгливо выплюнуть.

— Да замолчи ты! — пробормотала я, встряхнув почтовый артефакт. Дурацкий колокольчик, призванный дарить переливчатую трель, но к концу громко кряхтевший, крякнул еще раз и наконец заткнулся.

Осторожно оглянувшись через плечо, я проверила Филиппа. Он остался глух к непотребному шуму и даже не пошевелился. Тихонечко вернув шкатулку на стол, я развернула послание.

Писала тетушка Клементина. Вообще, тот факт, что она прислала записку, а не заявилась лично обсудить планы, прямо сказать, говорил о многом. Видимо, тетка чувствовала себя виноватой. Или же незамысловато решила не показываться, чтобы не драконить злющего зятя этим замечательным солнечным утром. Я ставлю на второе.

Оказалось, что Лидия пожелала взять урок спуска на горных лыжах, и они втроем отправились на склон. Одна — кататься, остальные — с трепетом следить, что покорительница вершин сломает быстрее: ногу, шею или прокатные лыжи. В конце Клементина пожелала нам доброго дня, и я невольно покосилась на часы. Время приближалось к полудню.

— Вчера я оценил этот потрясающий наряд? — вдруг раздался мягкий голос Филиппа, как-то по-особенному растягивающего слова.

Молниеносным движением я резко прикрыла почти обнаженную грудь руками и осторожно оглянулась. Муж по-прежнему лежал в соблазнительно-ленивой позе, вытянувшись крепким телом. Голова покоилась на сгибе локтя, но Филипп проснулся и теперь разглядывал меня из-под полуопущенных ресниц. Очевидно, в солнечном свете оголенность под сорочкой была куда заметнее, чем в полутемной гостиной накануне.

— Вы не помните? — спросила я.

Не знаю, что он усмотрел в моем лице — мне-то просто хотелось накинуть халат, сейчас прикрывавший одежную вешалку, — но вдруг, поморщившись от головной боли, приподнялся на локте и тихо уточнил:

— Тереза… должен ли я извиниться за вчерашнее?

Точно ничего не помнит! А вечер-то был неплохим. Конечно, пока он не ушел в глубокие слои подсознания от тетушкиного заборного зелья.

— Нет, — покачала я головой.

— Я был груб?

— Вы были исключительно деликатны! — Я всплеснула руками, но тут же вернула их на место. В смысле, скрестила на груди, хотя стесняться мужа очень глупо. Рано или поздно придется продемонстрировать ему… женскую харизму. — Настолько деликатны, что просто заснули.

Филипп тихо кашлянул в кулак и уронил:

— До или после?

— Ну… — Я замялась и неохотно призналась: — В процессе.

— Хотите сказать, что я заснул во время…

— Мертвецким сном, — согласилась я.

— Проклятие.

Он лег на подушку и прикрыл глаза ладонью. Понимаю, у меня тоже изредка случались дни, когда очень хотелось заснуть обратно и сделать вид, будто первое пробуждение — фальстарт, но второе-то точно начнет замечательное утро.

— Но вы были просто неотразимы! — быстренько уверила я. — Очень энергичны. Да-да. Пока бодрствовали.

Возникла ошарашенная пауза. Честное слово, лучше бы прикусила язык и притворилась немой. Никогда не предполагала, что мужчины становятся настолько чувствительными, когда не доводят дело до конца.

— Тереза? — пробормотал он.

Думала, что он все-таки надумал извиниться за то, что не успел толком ничего продемонстрировать и впечатлить супругу, а просто вырубился на диване. Даже заранее стало неловко.

— Да, Филипп? — осторожно отозвалась я.

— У вас есть порошки от мигрени?

— Ой! У меня есть кое-что получше! — вспомнила я про бутылочку со средством от похмелья, оставленную лекарем, и выскочила из спальни.

Запах еды и выдохшегося вина из гостиной волшебным образом не исчез, как и остатки вчерашнего неудавшегося пиршества. Я сцапала с кофейного столика флакон, оставленный лекарем, и быстренько вернулась к болезному мужу.

— Возьмите, — приблизилась к кровати.

Он посмотрел на меня очень странно. В смысле, как будто не замечал кружевного непотребного безобразия, не оставлявшего никакого места для разгона фантазии.

— Прекрасное средство от похмелья! — объявила я и с характерным звуком вытащила из широкого горлышка пробку. — Держите!

Филипп недоверчиво покосился на флакон. Интересно, что произошло за полминуты, пока меня не было в комнате? Отчего он вдруг превратился из сожалеющего мужчины в мужчину, что-то неясно подозревающего?

— Оно отличное! — уверила я.

— Откуда вы знаете? — произнес Филипп.

— Мне всегда помогает.

— Средство от похмелья? — В нем как-то несвоевременно проснулась знакомая ирония.

— В смысле, дядюшке Ренделу, — не дернув глазом, поправилась я и смело объявила: — Сами посмотрите, что оно абсолютно безопасно.

Не колеблясь ни секунды, я прихлебнула из флакончика. Средство от похмелья оказалось просто отвратительным на вкус. Густым, горьким и одновременно сладким. Как снадобья от горловой жабы.

— Видите? — с трудом улыбнулась я, надеясь, что меня не очень сильно перекосило. — Прекрасное, безопасное средство.

— Знаете, глядя на то, с каким удовольствием вы попробовали это действенное снадобье, я вдруг понял, что голова стала болеть меньше.

— Да? — удивилась я.

— Прихлебните еще, — предложил он. — Уверен, мне станет совсем хорошо.

— Боже, у меня нет слов! — буркнула я и, наклонившись, попыталась пихнуть флакон ему в руку. — Что вы, как малое дитя! Просто возьмите и выпейте. Когда мужчина страдает от похмелья, женщина рядом страдает от его дурного настроения. Пейте, пока ваше похмелье не закончилось печально для нашей общей нервной системы.

Осознание, что в порыве энтузиазма я практически навалилась на него той самой грудью, которую очень старалась прикрыть, заставило нас обоих замереть. Неожиданно ладонь Филиппа легла мне на поясницу, властно надавила, прижимая к крепкому телу, спрятанному под одеялом.

— Что случилось вчера, моя дорогая супруга?

— Ничего не случилось, — пискнула я. — Вы просто перебрали с игристым вином. Дело житейское.

— Серьезно?

— Серьезно перенервничали, — быстро поддакнула я. Знаете, очень сложно врать мужу, практически упираясь носом в его мускулистое плечо. — Перед второй брачной ночью.

Филипп вдруг поперхнулся на вздохе и, выпуская меня, проворчал:

— Давайте волшебное средство. — Он уселся и забрал флакон. — Уверен, хуже уже не будет.

Как сказать? Ты просто проспал вчерашний переполох.

— Только пейте аккуратно, — посоветовала я, шустренько сползая с кровати, — оно…

Он уже приложился к горлышку и сделал глубокий глоток. Глаза на секунду покруглели. В них появилось выражение даже не изумления, а откровенного шока.

— Очень горькое, — пробормотала я.

Филипп выдохнул, как от ядреной сивухи, и надавил пальцами на веки, словно старался унять поток слез.

— Тереза, признайтесь: ваше дивное средство варила тетка для Рендела?

— С чего вы так решили? — удивилась я. — Эликсир аптекарский.

Мне хочется верить, что аптекарский.

— Уверен, ее сотворили для наказания, а не для лечения, — предположил он и протянул открытую ладонь: — Где пробка?

— Полагаю, вам надо допить до конца, — заметила я, пряча пробку за спину.

— До моего конца?

— До конца флакона.

— Надумали стать вдовой? — мрачно сыронизировал он.

Нет, спасибо. Я уже вчера пережила это чудесное ощущение и чуть сама не прилегла рядышком умирать.

— Может, вам принести воды? — щедро предложила ему.

— Справлюсь без помощников, — отозвался Филипп, явно не планируя продолжать пытку оздоровительным эликсиром. — Или вы хотите проконтролировать?

— Если вам не нужна компания, то, пожалуй, удалюсь в ванную, — чопорно кивнула я.

Он появился в туалетной комнате, когда я уже успела освежиться, подсушить кудрявые волосы и, стоя перед зеркалом, пыталась застегнуть на спине крючки у платья. Новый гардероб оказался ужасно непрактичным. Суставы вывернешь, а без чужой помощи одеться не сможешь! С прискорбием признаю, что без горничной справиться с банальным одеванием было страсть, как сложно.

В самый разгар борьбы, вошел Филипп, как был: в одном исподнем и без капли стеснения. Хотя зачем стесняться, когда способен озарить тесную глухую комнатенку крепким красивым телом?

— Давайте помогу. — Он встал позади, и я медленно опустила руки, отчего платье разъехалось на спине и открыло скромную шелковую сорочку.

Филипп смотрел исключительно на платье и ловко застегивал крючки. Я смотрела сквозь зеркало исключительно на него.

Кажется, у меня начинался жар. Или просто в туалетной комнате стало нестерпимо душно. Ей-богу, огненный центр земли, а не гостиничный номер.

— Леди Торн, — проговорил муж, добравшись до середины крючочного ряда, — пожалуйста, закажите завтрак.

— Что вы хотите на завтрак? — хрипловато отозвалась я и смущенно кашлянула, пытаясь избавиться от вставшего в горле кома.

— Выберите на свой вкус. — Он поднял голову и в зеркале встретился со мной глазами. — И пригласите Марджери.

Такими ровными и вкрадчивыми голосами обычно раздавали распоряжения и ожидали их исполнения. И Филипп не просил, а приказывал.

— Хорошо, — промычала я и в отражении проследила, как, сказав напоследок, в каких апартаментах остановилась мадам, он двинулся к дверям ванной.

Покрутив колесики с цифрами на крышке почтовой шкатулки, я выбрала номер кухни и отправила заказ, а потом отослала записку с приглашением и Марджери. Через некоторое время подавальщик вкатил тележку с едой.

Он сноровисто убрал грязные тарелки и задумался, пытаясь решить поистине сложную конструкторскую задачу: как втиснуть в тележку три ведерка с вином. Глядя на его озадаченное лицо, становилось очень неловко. Поди, подумал, что в номере живут горькие пропойцы. Наконец он справился со сложностями и начал заново сервировать стол.

Тетка Торн, между тем, не отвечала и не торопилась радоваться приглашению. Я даже начала чуток нервничать и поняла, почему секретарь Вилсон так сильно боялся хозяина. После вкрадчивого приказа, хотелось лично бежать в соседнее крыло и тащить мадам к завтраку и обещать себя в качестве главного блюда. Вроде как: потрошите морально, сколько душе угодно, слова не скажу.

Пришлось дать подавальщику взятку в пару крон и попросить разыскать Марджери. Хорошо, заранее сунула в карман платья деньги, чтобы не сесть в лужу, как накануне.

Оставшись одна, я села к накрытому столу и только раскрыла утреннюю газету, оставленную слугой, как появился Филипп. Он был собран и энергичен, с первого взгляда и не догадаешься, насколько печально закончил вчерашний вечер.

— Какой на сегодня гороскоп? — поинтересовался он, усаживаясь за стол.

— Понятия не имею, — отозвалась я, складывая газету.

— Не интересуетесь?

— Нет, но могу зачитать, если им интересуетесь вы.

Мы обменялись выразительными взглядами. Газету пришлось отложить, а так хотелось узнать, что там пишут на третьей полосе. Она, между прочим, самая интересная!

На первых двух обычно рассказывают о королевской семье, а на последних, помимо гороскопа, который, к слову, у них никогда не сбывался, печатали светские сплетни. В общежитии-то мы быстро делили страницы по интересам, а в семейной иерархии развороты, похоже, доставались по старшинству. Пока дождешься своей очереди, новости устареют.

— Я попросила слуг найти Марджери, — объявила я и, подняв кофейник, налила густой крепкий кофе в чашку Филиппа.

Оказалось, что с самым заинтересованным видом, словно никогда в жизни не видел флаконов, он крутил в руках подарок от Клементины. На секунду сердце подпрыгнуло к самому горлу, но рука не дрогнула.

— Ваше? — любезно уточнил он.

— Мое, — не стала отпираться я. — Где вы их нашли?

— Их? — Филипп выгнул бровь.

— Капли от мигрени, — невозмутимо подсказала я.

— Нашлись на полу в гардеробной. — Он поставил флакон посреди стола, точно главное украшение утренней сервировки. — Ваши капли выглядят, как афродизиак.

— Хотите сказать, что аптекарь — настоящий мошенник и продал мне какую-то гадость? — фальшиво охнула я. — Для чего ее используют?

— Что? — едва не поперхнулся воздухом Филипп.

— Афре… афри… Как вы там назвали?

— Вы знаете, моя дорогая супруга, что это такое, — усмехнулся он.

— Откуда? Я покупала в аптекарском дворе капли от мигрени, — с фальшивым недоумением напомнила я.

На лице Филиппа медленно расцветало восхищение. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и протянул:

— Тереза, улыбнитесь.

— Для чего? — удивилась я.

— Я начинаю скучать по милой дурочке.

Он щелкнул пальцами, видимо, пытаясь сотворить какое-то заклятье, но магия молчала. Поморщившись, Филипп потер затылок и, придвинувшись к столу, взял щипцами из сахарницы колотый сахарный осколок, цветом напоминающий мутную слюду. Кусочек плюхнулся на дно кружки, расплескав капли кофе.

Мы встретились глазами, и я сломалась! Спрятала вспыхнувшее лицо в ладонях и промычала:

— Филипп, я просто обязана сказать правду или изведусь. Вчера тетушка подлила в вино афродизиак. И для вас все закончилось печально!

С другой стороны стола последовало долгое молчание. Я расставила пальцы и сквозь них осторожно посмотрела на мужа. Он сидел, скрестив руки на груди, и, по всей видимости, ждал исповеди со всеми паршивыми подробностями. Короче, как на допросе у королевского обвинителя.

— Из этого флакона?

— Из какого-то другого, — покаялась я. — Клянусь, мне никогда не пришло бы в голову использовать такое отвратительное средство, чтобы…

— Что?

— Вас соблазнить! — в отчаянье выпалила я и, всплеснув руками, едва не сбила чашку. Та обиженно зазвенела. Благородный фарфор не любил, чтобы его смахивала с блюдец.

— Другими словами, вы все-таки в курсе, что такое афродизиак, — насмешливо уточнил он.

— Мне смертельно стыдно, что я наврала с три короба!

— Благодарю, — произнес он. — За то, что не стали скрывать правду.

На секундочку мы примолкли.

— А давайте я помогу размешать вам в чашке сахар, — сама от себя не ожидая, предложила я.

— Не стоит…

Вообще-то, я ляпнула просто так, но мгновением позже поняла, какая отличная идея. Хорошая жена должна быть услужливой. Таких замечательных женщин не наказывают, в угол не ставят и на третьи сутки после венчального обряда за завтраком у них просят кусочек воздушного омлета, а не развод.

— Тереза, не стоит… — попытался Филипп, но я, проскрежетав ножками по полу из дубового массива, уже подвинула стул поближе.

— Не выдумайте, помогу с огромным удовольствием! — С деятельным видом я подхватила ложку и принялась размешивать сахар в остывающем кофе, изредка ударяя по фарфоровым стенкам кружки. — Вы не злитесь из-за теткиной глупости?

— Злюсь, — признался он.

— Вы поразительно тихо злитесь, — покосилась я на него. — И это страшно нервирует.

— Я должен злиться громко? — уточнил он.

— Нет, но… — Я перестала терзать сахарный осколок в остывающем кофе и вытащила ложку. — Честное слово, я даже пойму, если вы захотите, чтобы мои родственники немедленно отправились с Энтил и сто лет не появлялись на пороге вашего… нашего дома.

— Судя по тому, что уже середина дня, а госпожа Вудсток не осаждает наш номер, вы и без меня, дорогая супруга, неплохо справились со своими родственниками, — с насмешкой ответил он.

— Они по-прежнему в Сиале, — вынужденно призналась я. — Штурмуют горные склоны.

— Но ведь я уже оплатил их проживание на две недели, — заметил Филипп, принимая подвинутую чашку с кофе. — Было бы бездарной растратой просто отправить их восвояси.

— Вы еще должны кое-что знать, — решилась я покаяться почти во всем, что вчера произошло.

Филипп глянул на меня искоса и, кажется, напрягся всем телом, видимо, морально приготовившись к порции очередной очень приятной правды.

— Что-то еще произошло? — тихо произнес он.

— Вы вчера вдруг заснули. Я очень сильно испугалась и решила, что у вас случился сердечный приступ.

— С чего вы так решили?

— Вы же уже мужчина не первой свежести…

Муж подавился и отставил чашку на блюдце. Я немедленно передала ему салфетку. Как говорится, услужливости много не бывает.

— В общем, я решила, что у вас сердечный приступ, и позвала лекаря. Господин Эрлан Вестфольд — именитый лекарь, — уверила я. — Очень повезло, что он отдыхает сейчас в Сиале, и Рендел познакомился с ним во время дегустации.

Вдруг Филиппу важно, чтобы осмотр проводил не штабной коновал, а целое светило лекарской науки. Правда, насколько оно было ярким и не мерцало ли где-то на задворках нашего обширного королевства, сказать было сложно.

— Теперь понятно, почему он хорошо разбирается в средствах от похмелья, — хмыкнул Филипп.

Пару секунд мы находились в совершенно не уютной и даже неприятной тишине.

— Хотите еще сахара в кофе? — спросила я. Во время нервного напряжения от меня сбегал аппетит, но нападала жажда деятельности. Сейчас очень хотелось ухаживать за мужем.

— Нет, благодарю, — отказался он от ненавязчивой заботы.

— Омлет? — быстро предложила ему и чуть-чуть подвинула большую тарелку с яйцами, овощами и с крошечной соусницей, наполненной томатной кашицей и пристроенной посередке этого разноцветного разнообразия. — Гренки? Намазать маслом? А сверху джемом? Медом?

— Я справлюсь, Тереза, — пресек муж и желание поухаживать за ним, и перевести разговор на безопасную тему возбуждающих аппетит блюд, а не о снадобьях, пробуждающих инстинкт размножения.

Оставалось признаваться дальше, пока он не перешел на еду, а только баловался утренним напитком.

— Я расплатилась с лекарем омаром! — на одном дыхании выпалила я.

— Простите?

Без преувеличений у Филиппа от удивления полезли глаза на лоб.

— Ох, не извиняйтесь, — вздохнула я. — Вы-то в это время спали на диване и не могли одолжить мне десяток крон.

— Одолжить? — как-то нараспев повторил он.

— Ничего, лекаря вполне устроило. Очень понятливый и предприимчивый человек. Еще и стейки прихватил. Впервые, правда, встречаю, чтобы осмотр проводили за еду, но он предложил обращаться, в случае чего.

— Тереза, коль у нас тут… — Филипп кашлянул, — разговор по душам. Зачем ваша тетка решилась подмешать афродизиак?

— Ну… — Я пожалела, что недальновидно подвинула стул почти вплотную, но обратно отбуксировать его было неловко. — Она посчитала, что между нами не достает искры.

Признание повисло в воздухе.

— Тогда зачем бы я женился именно на тебе? — прямолинейно спросил он, неожиданно забыв про официоз.

— Вчера ты сказал, потому что у меня не было других мужчин.

На лице Филиппа появилось очень странное выражение. Я такое еще не научилась расшифровывать, но оно изредка возникало и быстро стиралось, оставляя место непроницаемой мине. Но сейчас это выражение к нему, как прилипло, словно пресловутое «чего», для которого требовался лекарь, вполне могло наступить и немедленно.

— Это абсолютно нормально! — поспешно уверила я. — Мы же виделись до свадьбы всего пять раз. Один из них на помолвке.

— А вы вели подсчет?

— Ой, да тут не надо быть гением арифметики. Пальцы на одной руке даже ребенок способен загнуть, — отмахнулась я. — Мы фактически незнакомы. С далекого расстояния друг друга хорошо не рассмотреть.

Наплевав, что кофе не просто остыл, а превратился в ледяной, он сделал быстрый глоток. Видимо, очередная маленькая порция правды подступила к самому горлу и теперь настойчиво просилась обратно.

Не зря говорят, что честностью надо пользоваться дозированно, иначе можно довести собеседника до недостойного желания выйти в окно. Или выставить в окно чистосердечного идиота, не знающего, что простота иногда хуже воровства.

— Заешьте чем-нибудь, — предложила я.

— Что? — не понял Филипп.

— Правду.

— Просто скажите, Тереза, есть ли что-то, что мне еще следует знать?

Он неопределенно махнул рукой, видимо, намекая, что морально готов к продолжению исповеди. На самом деле, никто не готов узнать, что в самом плачевном состоянии оказался окружен и даже перевален на диван новоявленными родственниками.

— На этом все, — слегка приврала я. — Самое шокирующее вы уже услышали. Голова у вас, если что, болит от вина, а не от того, что вы ей вчера два раза стукнулись о кофейный стол. Но шишке, в крайней случае, не удивляйтесь.

 Тут в дверь постучали, требовательно и громко. Не успели мы решить, стоит ли впускать гостей, когда у нас первый семейный разговор на серьезные темы, как гости впустили себя сами: появилась тетка Марджери.

Легкой походкой, одетая в приталенное платье с узкой юбкой длиной до икры, в общем, по последней моде, она впорхнула в наш номер и улыбнулась одними губами:

— Добрый день, мои дорогие.

У дорогих, прямо сказать, день уже был ничуть не лучше, чем предыдущий вечер: омлет остыл, а кофе и подавно.

Как и положено воспитанному аристократу, Филипп поднялся и указал на накрытый стол:

— Позавтракай с нами.

— Благодарю, мой дорогой племянник, но уже пора обедать, — пересекая гостиную, отозвалась она. — Тереза, как твое самочувствие?

— Хорошо, мадам, — натянуто улыбнулась я, догадываясь, чем от вчерашнего обеда отговорился Филипп. — Вы чудесно выглядите.

— Как посмотрю, а ты все еще в мигрени? — Величественно опустившись на предложенное место, она немедленно указала на позабытую нами бутылочку с афродизиаком. — Надо лучше следить за своим здоровьем, милочка. Проводи больше времени на свежем воздухе, а не в четыре стенах. Бери пример с Лидии. У нее вообще не болит голова.

Как правило, никогда и ни о чем.

Утреннее меню из омлета и гренок с джемом Марджери совершенно не смутило. Она взялась за приборы и с королевским достоинством сняла пробу.

— Свет хочет познакомиться с новой леди Торн. Филипп, выведи супругу в люди, иначе поползут слухи, что она не желает ни с кем общаться. — Тетка всегда нападала внезапно, когда я была расслаблена и не ждала подвоха от жующего человека. — Это плохо скажется на семейной репутации. Или ты не собираешься ее представлять обществу?

— Полагаю, общество поймет молодоженов, желающих побыть наедине, — самым светским тоном невозмутимо отозвался он.

— Но не сутки же напролет! — фыркнула она. — Это даже неприлично.

— Неприлично подсчитывать, сколько вечеров супруги провели в номере, — с иронией отозвался тот, тонко намекнув, что плевать хотел на мнение окружающих.

Некоторое время мы провели чудесным образом: в молчании. Но тетку разрывало поговорить.

— Вчерашний ужин вам пришелся по вкусу? Я заказала блюда, которые Тереза наверняка не пробовала.

К слову, и не попробовала, но выяснила, что омарами можно расплачиваться за лекарские услуги. Замечательный заменитель золотых крон.

— Ужин оказался неплох, — согласился Филипп.

— А вино? — тетка оказалась непробиваемой, как крепостная стена. — Я специально проверила, чтобы оно было из королевских виноделен.

— Вино превосходное, — согласился он и небрежно проронил: — Зачем ты в него подмешала отворотное зелье?

Пауза, последовавшая за этим как будто небрежным вопросом, показалось острой, как наточенное лезвие. Я поймала себя на том, что выпрямилась на стуле. В голове вдруг замелькали сцены злосчастного ужина. Филипп выхватывал бутылки с игристым вином, фактически не глядя, подливал в бокалы, пробовал. В общем, получил крепкий коктейль из возбуждающего и отрезвляющего.

— Отвращение к собственной жене, как правило, не способствует ни к благополучной семейной жизни, ни к продолжению потомства, — с обманчиво мягкими интонациями, от которых у меня похолодела кровь, проговорил Филипп и припечатал тетку ледяным, как осколок льда, взглядом: — Не согласна, Марджери?

Тетка отложила вилку, аккуратно промокнула губы и с достоинством произнесла:

— Полагаю, нам стоит завершить завтрак.

— Можешь не есть, — согласился он, — за этим столом тебе, в принципе, не рады, но ответы я жду.

Сама от себя не ожидая, я тоже подчинилась приказу и опустила столовые приборы. Жевать мигом расхотелось.

— Почему ты решил, что я что-то подлила? — спросила Марджери.

— Отсутствие магии достаточный признак?

Клянусь, никогда не слышала, чтобы во время скандала никто не поднял голос даже на полтона. Однако каждое слово, произнесенное этими тихими ровными голосами, словно взрывало пространство.

— Ты знаешь мое отношение к этой женитьбе.

— Твое мнение не учитывалось.

— Именно! Ты должен был трезво оценить свою супругу и осознать, что она никогда не приживется в нашей семье. Слишком простая.

Можно я ткну ее вилкой? Ну разочек? Один удар — четыре аккуратные дырочки. Промеж бровей. Никто и не заметит.

— Филипп, у тебя остались в запасе три месяца до тридцатилетия. Ты успеешь покончить с этим недоразумением и связать наш род с достойной фамилией, а не с какими-то Вудстоками из замшелого Энтила. — Она повернулась ко мне. — Не в обиду, милочка.

— Какие обиды? — У меня вырвался во всех отношениях недостойный этого великосветского скандала смешок. — Я оскорблена до глубины души. Вы терпели почти полгода, но устроили непотребный бедлам во время нашего медового месяца?

— Бедлам?! — охнула тетка. — Милочка, ты выражаешься, как уличная торговка.

— Мадам, если бы я выражалась, как уличная торговка, боюсь, вам пришлось бы достать банку с нюхательной солью, — сорвалась я.

— Тереза, — вымолвил Филипп, разом усмирив нас обеих: и меня, и свою тетку, — отворотные зелья срабатывают только с любовниками.

Сама от себя не ожидая, я начала густо краснеть. В общем, знала бы тетка, чем мы занимались на постоялом дворе, не торопилась бы с неприятными сюрпризами.

Честное слово, начинаю думать, что та метель и отсутствие шелковых простыней в дешевом постоялом дворе были буквально ниспосланы мне святыми угодниками. Иначе сейчас бы не с мадам ругалась, а подписывала документы о разводе.

— Марджери, я рассчитывал, что ты станешь Терезе наставницей. Научишь управляться с большим особняком и слугами. Поможешь организовать прием после нашего возвращения. И теперь ей решать, останутся двери нашего дома для тебя открытыми или нет. Мое доверие ты утеряла, но я соглашусь со своей супругой.

Ничего себе поворот! Хочешь серпентарий в гостиной? Ни в чем себе, дорогая, не отказывай. Заводи!

— А теперь сделай так, чтобы мы не догадывались о твоем присутствии в Сиале, — вымолвил он. — Желаю хорошего отдыха.

— Пойду. — Она аккуратно пристроила салфетку на стол и поднялась. — От разговоров разболелась голова.

— Возьмите средство от мигрени, — не удержалась я и любезно указала на флакон с афродизиаком. — Прекрасно помогает.

— Предпочитаю снадобья от нашего семейного лекаря, — к огромному сожалению, отказалась Марджери.

Из номера она вышла в гробовом молчании, идеально ровно держа спину и не бросив напоследок ни одного презрительного взгляда. Разве что губы поджала.

Я сидела рядом с мужем и боялась на него посмотреть. В ушах звенело.

Если еще полчаса назад я только смутно догадывалась, то теперь совершенно точно поняла, отчего перед Филиппом Торном тряслись окружающие. Да перед ним хочется каяться даже в том, чего вообще никогда не совершала. Чужие грехи себе припишешь, как заслуги, лишь бы перестал говорить ледяным голосом, словно резал на тонюсенькие ленточки.

— Леди Торн?

— Да! — чуть не подпрыгнула я на стуле, смутно осознавая, что пришла моя очередь получать фунт презрения.

— Какие у вас на сегодня планы?

Постараться не довести себя до нервного срыва, а мужа до развода? Отличный, по-моему, план!

— Никаких.

— Прогуляйтесь со мной, — мягко вымолвил Филипп и вдруг добавил с неожиданной иронией: — Вы абсолютно правы, моя дорогая супруга.

— В чем? — насторожилась я.

— У нас не было ни одного нормального свидания.