Глава 27

День сегодня выдался для мартовского Петербурга совершенно особенный – солнечный, теплый, яркий. Жаль было такой упускать. А потому Майя не поехала сразу куда нацеливалась, а заложила широкий круг по городу – раз уж тот вдруг решил показать себя с настолько эффектной стороны. Петер не возражал – лишь крутил головой, стараясь, похоже, не пропускать ничего: проспекты, каналы, мосты, купола, колоннады, мелькнувшая в створе улицы ртутно-блестящая гладь залива… Судя по тому, что Майя наблюдала сейчас в зеркале заднего вида, провожалось все это взглядом с одинаковым интересом. В городе он бывал – успел уже признаться, ответив на один из ее долетевших с ветром вопросов, но знал его плохо, более-менее ориентируясь только в самом центре. Вот Майя и решила чуть разнообразить маршрут, украсив эту импровизированную прогулку и более редкими панорамами – на порт и залив. А завершила все эффектной точкой прямо на берегу Невской губы: там, откуда открывался вид чуть ли не на весь военный морской флот, приписанный к столице. Соваться в саму Галерную гавань она все же не стала, хотя и могла добиться, чтобы их пропустили. Но зачем? Устраивать Петеру экскурсию еще и там планов не было, а видно все прекрасно оказалось и отсюда. – Вон тот гелик, что торчит прямо за шпилем… самый левый, да… Это Цесаревич. – Майя решила не просто притормозить на площади в конце Большого проспекта, а устроить серьезную остановку, соскочив с разогретого мотоцикла прямо над насыпью, спускающейся к заливу. Декорация показалась вполне подходящей, чтобы начать, наконец, тот самый разговор, ради которого все и затевалось. – На нем я тебя так лихо и обогнала. Последнее было уже по-русски. Брошен первый шар, так сказать. – Ага, … – задумчиво выдал тот, спрыгивая на землю следом и помогая закрепить машину на распорку. А потом прищурился – чтобы не мешала игра бликов на мелкой, суматошной волне, и ответил тоже на русском: – Мур сейчас там? – Уже нет, наверное, Доньев ее к себе собирался везти. Показать куда? – Нет, наверное, – откликнулся он ей точно в тон, демонстрируя более чем приличный уровень владения языком – как она и предполагала. – Не сейчас. И огляделся вокруг, прикидывая, как здесь можно спуститься поближе к воде и причалу. Последний выглядел небольшим, но достаточно новым и, главное, обжитым. Болтались рядом пара вполне приличных лодок, ходили какие-то господа, не иначе договаривавшиеся о морской прогулке, и даже лоток на входе стоял с поджаренной мелкой рыбешкой на продажу. Майя кивнула – не сейчас так не сейчас. Что Петер даже во время полета поддерживал с Мур связь и так понятно. Как понятно и то, что Сергей Владимирович нашел способ убедить дочь обсуждать с ним лишь самые общие вопросы, без конкретики. Выяснять лучше было другое: – Зато там твоя бывшая кошка. И Гренн при ней. Знаешь уже, что с ним случилось? – Не знаю и знать не хочу, – обнаружил он, наконец, подходящий спуск, без раздумий ухватил Майю за руку и потянул за собой вниз. – Говоришь, к кошке приставили? Ну, с этим он, может, и справится, главное, ничего сложнее не поручайте. Лучше скажи, что с самой кисой? Ну да. Кошка ему любопытнее, чем судьба напарника с которым он, между прочим, в вирт ходил. Так она и поверила. Но вопрос ее насторожил. – Соскучился? – Конечно. Мы с Пчелой достаточно много вместе работали. – Пчелой? – не сразу поняла она. – Я ее так звал. А этот невидимый, который ее от тебя получил, он как нашу кису теперь называет? – Никак. В смысле, ты о ком? – Я о той навороченной программе, что помогала тебе в игровой локации, а потом на проекции спутника что-то в ушко шептала. И не надо на меня так смотреть. Мы ведь сейчас серьезно говорить будем, я правильно понял? Иначе бы встречала меня не ты, а пара крепких парней из ведомства господина Доньева. Ну так и давай тогда вскрывать карты – вслепую серьезные вещи не обсуждают, принцесса. Где это твое чудо сейчас? И Майя решилась – в самом деле, если она хочет добиться откровенности, отвечать придется тем же: – Лечится. Пострадал, когда пытался понять, что случилось на границе рухнувшей локации. Но, надеюсь, ты не собираешься отнять у него эту игрушку? Для него та кошка… ну, скажем, как для тебя твой первый мотоцикл! Петер покосился на алую машину, вызывающе застывшую над спуском и неожиданно улыбнулся: – Ну теперь бы точно не отнял, даже если б вдруг и собирался. – А ты не собирался? – все еще с недоверием уточнила она. – За кого ты меня держишь, интересно? Я не отбираю подарков. Никаких, – и он опять стрельнул взглядом наверх. Но сообразив, что это не только заметили, но и правильно расшифровали, сменил тему: – Ладно, я сейчас к причалу мотнусь, принесу нам того, что там так умопомрачительно пахнет. – Корюшка, – подсказала она, тоже невольно потянув носом. – В этом году сезон рано начался. – Ага, вот ее, значит, и принесу. Подожди меня здесь и никуда не уходи. – А то что? – стало ей вдруг жутко интересно. И правда, надо ж было нестись за ним аж из Берлина, чтобы сейчас сбежать. – А то не расскажу, почему мне так нравится держать тебя за ручку. – Майя вдруг спохватилась, что Петер до сих пор так и не выпустил ее пальцы, но ей это совершенно не мешает. – Любопытно ведь, правда? – Не очень, – освободилась она из его ладони, уже давно сама все на эту тему сообразив. – Тянет, небось, вспомнить, как впервые в жизни пробивал вход в вирт слившись в спарку? Ностальгия и масса приятных воспоминаний по тем временам? Ну да, наверняка по этой причине Петер все еще ходит иногда в цифру с помощниками, хотя теперь вполне может делать это один. Майя была уверена, что не ошибается сейчас. – А сама? – вместо ответа ей пристально уставились в зрачки. – Не скучаешь по спарке? Тоже ведь именно так впервые в вирт проламывалась? – Не скучаю. – Этими подробностями она с ним делиться пока точно не собиралась. Про Второго он, оказывается, и без того знал слишком много, а вот ей в ответ ничего еще не рассказал. – Иди давай, пока там все не съели, я, так и быть, подожду. Даже несмотря на твои проблемы с тем, чтобы заинтересовать девушку. – Нет у меня никаких проблем, – сверкнул тот улыбкой, явно пытаясь сбросить неприятный осадочек от случившегося только что разговора – начиналось-то у них все на летном поле гораздо более весело. – Особенно с тобой. И ускакал вниз по камням, оставив ее смотреть себе в спину и гадать, что же под этим имелось в виду. *** Пока он ходил за вкусным, Майя присмотрела вполне подходящее место, чтобы присесть – кусок доски, уложенный кем-то на два крупных валуна, устроилась там, пару минут любовалась на причал оттуда – как Петер уверенно болтает о чем-то с владельцем рыбных сокровищ и не менее уверенно протягивает ему потом купюру в обмен на два доверху наполненных бумажных кулька, скрученных аккуратными фунтиками. И вдруг посмотрела на все это под другим углом. Купюру? Которую продавец принял совершенно спокойно и без вопросов? Выходит, Гриффитс заранее, еще в Берлине, позаботился об обмене денег? Уж не потому ли, что был совсем не уверен, какая встреча может его здесь ждать и решил подготовиться хотя бы в этом? И тут же дошло еще одно – в каком напряжении тот вообще жил последние несколько дней. Не уверенный ни в чем, удирающий сразу от трех погонь, вряд ли имея возможность даже выспаться толком… И постоянно разгребая сыплющиеся на него со всех сторон неожиданности, типа излишне любознательных залетных «принцесс». Хорошо, если хотя бы на гелике, которым сюда летел, умудрился поспать, и то не факт. И вот с этим ежом, у которого сейчас вместо иголок выставлены сплошные оголенные нервы, она собирается договариваться о серьезных вещах? Когда вместо нормальных ответов там лишь желание все время что-то отбивать, а то и просто огрызаться? Смешно, да. В общем, когда господин Гриффитс вернулся к ней с добычей, решение было принято – сначала надо хоть как-то его успокоить, попытавшись добиться доверия, а потом уже будет и все остальное. – Хорошее место, – оценил тот присаживаясь рядом и протягивая ей один из кульков. Но тут же спохватился, – а, вот еще что мне тот дядька выдал… И расстелил прямо на камнях еще один газетный лист. – Для хрибтиков, – со вкусом повторил он явно чужую фразу. – Заботливый попался мужик, – усмехнулась Майя, каблуком прижав один из углов – чтобы ветер не унес, Петер понятливо сделал так же с другой стороны. И следующие минут десять им было категорически не до разговоров. Угощение оказалось выше всяких похвал: идеально зажаренное, чуть похрустывающее корочкой, с тем особым, совершенно неповторимым ароматом, благодаря которому весной чуть ли не весь Петербург на пару месяцев превращается в рьяных корюшкопоклонников. И пока последняя рыбешка не упала на расстеленную в ногах газету обглоданным «хрибтиком», ни разговаривать, ни даже думать о чем-то другом категорически не хотелось. – Хорошо-о… – не выдержала она, комкая пустой уже кулек и тщательно вытирая бумагой пальцы. – Да, определенно что-то в этом есть, – Петер успел закончить чуть раньше, и теперь жмурился на необычно яркий для здешней весны горизонт, подставляя лицо не сильному, но свежему ветерку. – Сидеть на берегу, смотреть на море, лопать рыбу рядом с красивой девушкой, которая делает это с еще большим аппетитом. Майя хмыкнула, но возражать не стала – аппетит определенно был, не поспоришь. Вот только надолго этого романтического настроения ее кавалеру не хватило. Вернув взгляд из морских далей к более близким пейзажам, он уставился на деловитую круговерть в воздухе над Галерной гаванью. Большие и маленькие грузовые гелики привычно выплясывали там каждый какую-то свою, явно четко выверенную партию, одновременно умудряясь вписываться в рисунок общего хоровода. Взлет… Рывок в сторону… Сигнал огнями, а иногда и звуком… Опять рывок, чтобы уступить место партнеру по танцу, кружащему рядом… Снижение и посадка… Ну точно, прям какой-то неспешный и четко выверенный трехмерный хоровод – даже Майя, сама не заметив как, залюбовалась этим гипнотическим кружением. Пока ее не выдернули в реальность: – Интересно было бы глянуть на здешнюю схему воздушных потоков, – задумчиво выдал Петер, все еще не отрывая взгляд от яркой карусели. – Может и глянешь, – покосилась она на него, – если захочешь. Но на этом с намеками свернулась – лучше было не торопить пока события, чтоб не спугнуть свою мишень, ставшую вдруг дичью. – Расскажи, как ты вообще этими летучками увлекся? С чего все началось? Неужели прямо с детства? Но поскольку отвечать ей не рвались, решила зайти немного с другой стороны: – Я вот, например, в детстве была абсолютно уверена, что когда вырасту, обязательно стану сильным механиком и никем другим. А когда годам к пяти стало ясно, что искры у меня нет и никогда не будет, это… это… Это просто раздавило! Понимаешь? Очень трудно объяснить ребенку, за что ему такая несправедливость – чуть ли не единственной из всей семьи. – Но тебе объяснили? – ответная реакция, пусть даже такая, заставила Майю мысленно перевести дух. – Скорее показали. Что на искре мир клином не сошелся, есть масса других интересных вещей. Ты спрашивал о программе, которая помогала мне в Лисиковой локации? Так вот, это не совсем программа. Это много что на самом деле. И нянька, доверху набитая сильной механикой, и игрушка, и первый наставник, и первое наглядное пособие. – Пособие, – пришла очередь Петера на нее коситься. – По чему именно? – По тому, как его самого можно менять, подстраивая под собственные нужды… Много что в общем. И да, впервые в цифру я шла именно с ним, тут ты угадал. Потому что он еще и мощнейший аккум в плане силы – как раз того, чего у меня нет и не будет. Зато вся семья льет в него не жалеючи. – Сколько лет тебе было? Когда впервые сама туда прошла? Не по стандартным логам? – Лет десять. А тебе? – А я, принцесса, сбежал туда когда мне еще и пяти не было. – Что?! – показалось, ей это послышалось. – Угу, – Петер развернул руки ладонями вверх и посмотрел на них так, словно впервые видел. Майя, невольно глянув туда же, заметила, что они у него, оказывается, вообще здорово искалечены – целиком, а не только те пальцы, что заменены имплантами. Тонкие и явно старые шрамы покрывали их все сплошной белой сеткой – от кончиков до запястий. Петер, наглядевшись, вытащил из кармана носовой платок – чтобы окончательно вытереть с них остатки уничтоженного пиршества, но спохватился, и протянул сначала ей. Майя взяла, хотя у нее и свой был, тщательно вытерла пальцы, а потом еще пару минут молча любовалась как тот вытирает свои. Боялась спугнуть это его настроение, уже догадавшись, откуда и почему такие шрамы могут быть. Когда-то Гриффитс явно сжег руки в контактах неисправного сильномеханического контура. Давно. Возможно, и правда в те самые пять лет, о которых сейчас начал говорить. – Так вот, – тот в сомнении осмотрел скомканную тряпку, но все же сунул обратно в карман. – Однажды у нас в городишке, где мы с Мур жили, в соседях очень интересные два братца завелись. Им тогда лет по двенадцать было, может чуть больше, и раздобыли они где-то сгоревший моноблок. Может, на помойке нашли, не знаю… Он опять замолк и Майя аж дыхание затаила, чтобы не помешать. Так что в итоге продолжения дождалась-таки: – Думаю, потому и притащили, что вспомнили – в соседнем доме будущий колдун живет. Ну, родители им наверняка так говорили – мол, у соседской безотцовщины недавно искра богомерзкая проснулась, механиком теперь вырастет. Вот те и прикинули – если мальца заставить, он им наверняка эту сломанную жестянку починит. А если хорошо заставить, то починит так, что потом даже играть будет можно – всем на зависть. А заставить легко: мало того, что совсем мелкий; так еще и байстрючонок. Кто там за него заступится? Да никто! Новая пауза вышла короче первой – похоже, Петер уже сам хотел рассказать это не меньше, чем она услышать. – В общем, зазвали они меня к себе, обещали печеньем угостить – якобы у их матери с пятничного кофе еще осталось. А я повелся – с детства сладкоежкой страшным был. «В деда», – совершенно некстати подумала Майя, но озвучивать это благоразумно не стала. – Тем более, дома те не одни были – там целая орава их друзей тогда собралась, – продолжил он тем временем. – Но вместо угощения меня посадили перед системником, открыли контакты и сказали: «лей!». А когда я вообще ничего не понял, да еще и хныкать начал, силой сунули мне туда руки. И держали, пока паленым не потянуло – отпустили меня и удрали, лишь после этого. Ну и вырываться я, наверное, перестал, вырубившись. Может, подумали, что помер? А за мертвого, пусть даже и колдуненка, задницы им все же надерут? Не знаю. В общем, повезло мне, в итоге: только два пальца совсем и сгорели, остальное зажило потом. – Повезло? – не удержалась она. – Шутишь? – Да нет, не шучу. Вряд ли они и в самом деле хотели того, что получилось. Рассчитывали, скорее, именно что долить в пустую машину, а потом играть, но… вышло как вышло. Про «повезло» это я о другом. Повезло в том плане, что машиной этой именно системник был. И я сам не зная как, вместо того, чтобы сдохнуть, сумел проломить вирт и сбежать туда – ментально, конечно. А заставь они меня доливать, скажем, сломанную кофеварку, тут бы мне и конец, там бежать некуда. Майя передернулась, но что на это сказать так и не нашла. – Говорят, эффект пилота открыли твои родители? – спросили у нее вдруг. – Да, – она поняла к чему этот вопрос. – Матери тогда пришлось лить в неисправную летучку… Выхода другого у них просто не осталось… Контура как такового в ней, считай, не было, все навылет уходило, ну вот она и стала живой деталью в сильномеханическом авионе. А отец этой машиной тогда управлял. Думаешь, и с тобой что-то подобное произошло? – Наверняка. Вот это ты точно сейчас сказала – стал живой деталью. Но только в моем случае все еще хуже – я сам тем контуром и управлял. На меня одного все замкнулось и пошло вразнос. Но хоть мозги не пережгло, только пальцы, потому что – и правда к счастью – штука эта оказалась моноблоком, и я провалился в цифру. Там было тихо, почти не больно и рядом не толклось ни единого идиота, решившего заставить мальца делать то, что и взрослому не по силам. – А вышел оттуда как? – выдохнула она, когда решила, что голос ее уже не выдаст. – Мать вытянула. И бабушка. Мур и мурмур, как у нас говорят. – Петер попытался усмехнуться и хоть как-то сбить накал, но вышло не очень. Наоборот, ощущение жути лишь усилилось. И сообразив это, тот явно решил быстро дорассказать до конца и просто закрыть тему: – Им кто-то из тех же уродов и наябедничал с перепугу – видать хотел сам так от участия отмазаться. Они обе и прибежали: вытащили меня из контактов, а потом за те обожженные руки в реал вытянули – с двух сторон. Мне позже говорили, больше часа так сидели и что-то шептали, две ведьмы… Даже перевязать не давали – мол, не сейчас, не это пока главное. Так что не угадала ты, принцесса, насчет приятных воспоминаний. Зато с тех пор я в нервах за руки всех и хватаю – ничего с собой поделать не могу. Но те, кто меня знают, привыкли уже. – У Мур тоже искра? – удержаться от удивления не получилось, хотя тему и в самом деле лучше было побыстрее закрыть – тут Петер прав. Вместо того чтобы успокоить, разговор лишь добавлял ему взвинченности. – Нет. Это бабушка – искра у нее была. Не механик, конечно, даже близко, но все равно сообразила, что нужно делать, как и куда тянуть, чтобы я тогда вернулся. – И вдруг встрепенулся, меняя тон: – А ты знаешь, что выросла она как раз здесь? В Петербурге? И русский у меня от нее. Сама в детстве на нем говорила, вот хотела, чтобы я тоже. Черт поймет почему – может, ностальгия по детству собственному? – Знаю, – Майя и правда уже успела это выяснить. – Угу. Так вот, около ее отца в то время много сильных механиков крутилось, вот и нахваталась невольно кое-чего. Пригодилось в итоге. – Она тогда выгорела? – Тоже нет. Но долго протянуть после такого не смогла. Так что да, это моя вина, что она меньше чем через пять лет ушла. А потом из-за меня еще и отец выгорел. – Пашкелит?! – Брякнула она, вместо уверений, что уж он-то к этой смерти точно никакого отношения не имеет – если кто и виноват, то исключительно те малолетние уроды. Но столько потрясающих новостей сразу Майя никак не ожидала услышать – из колеи ее выбило основательно. – Пашкелит, да. – Петер опять глянул искоса, и решил, видно, что гулять так гулять – если выкладывать, то уж сразу все, отделавшись от подобных вопросов одним махом. – Первый раз Мур его после того случая к нам и вызвала, раньше вообще никаких дел иметь не хотела. Ну а тот шороху в городишке ого-го навел! Вот только после него от меня не просто шарахаться стали, но еще и травить исподтишка. – А Мур что? Почему вы прям тогда не уехали? – А Мур не знала. Я-то думал, что так оно и должно быть – с колдуном и бастардом по другому не общаются, – вот и не жаловался. И она думала, что все тогда утряслось – более-менее. Да и видеть еще раз моего женатого не на ней отца тоже не особо хотела. – А когда захотела? – Никогда. И, возможно, так и не увидела бы, если б после смерти бабушки я не умудрился довести ее до седых волос еще раз. Когда повисла очередная пауза, спрашивать Майя ничего не стала, просто глянуть постаралась как можно выразительнее. – Потерялся в вирте, – дернул тот плечом. И опять показалось, что говорить он хочет даже больше, чем она слушать. – Со смертью бабушки пропал один из якорей, по которым я возвращался, оставшегося оказалось недостаточно. Вот тогда господин Пашкелит и перегорел, пока меня там ловил и вытаскивал. И вдруг нарочито округлил глаза, в новой попытке перевести все в шутку: – Представляешь, я там больше трех суток болтался и при этом выжил. Настоящий цифровой Маугли. Так что не вздумай меня жалеть, если вдруг начала. Нет, правда не вздумай, потому как мне от этого и масса преимуществ привалила. Ну вот смотри… Во-первых, я никогда не чувствовал боли от контактов контура – результат тех самых детских ожогов. Кто еще таким может похвастать? А? И во-вторых, эти два случая настолько встряхнули мою искру, что я как-то даже не знаю, кто из сильных механиков сейчас может быть круче. Он покосился на ее недоверчиво приподнятые брови и добавил: – Да, Маш, это так, хоть и не особо афишируется – Пашкелит не жаждет, чтобы из меня подопытную мышь сделали. Поэтому учти, для вашего концерна я гораздо более ценное приобретение, чем вы думали. И обойдусь я вам тоже гораздо дороже. – То есть с этим ты уже определился? – Последняя фраза стала приятной неожиданностью и заодно отвлекла от размышлений, что как раз с тех пор у него, похоже, и мозги набекрень. До полной гениальности. – Я ведь не дурак, – Петер ее словно услышал. – И, можно подумать, у меня остался другой выход. Последнее Майя обсуждать не собиралась – прекрасно, раз сам это понимает. Предпочла развить тему, сразу переходя к выводам: – То есть предупреждение мне не лезть в твои дела отменяется? – Почему? – искренне удивился тот. – Потому что если собираешься с нами сотрудничать – то они уже не совсем твои. Так ведь? И не лучше ли будет теперь решать их вместе? – Не лучше. – Прозвучало это жестко. – Ты ведь сейчас мне что предлагаешь – предоставить все большим и умным дядям? Правильно? Так вот – обойдутся твои дяди! Это все еще мое дело, и я не позволю никому в него лезть. Майю так и подмывало спросить, что же это за дело такое, и вообще, за каким чертом он сюда явился? Уж точно не корюшки на берегу залива поесть. Но сдержалась – давить на Гриффитса было не просто бесполезно, но и глупо. Как выяснилось, рассказывает тот гораздо больше, когда сам захочет, а не когда из него это клещами тянут. Вот и надо сделать, чтобы захотел, а не допросы устраивать. В общем, разговор опять вильнул не туда, и надо было его или возвращать на прежние доверительные рельсы или просто сворачивать. Но выбрал в итоге Петер, не она: – Слушай, а давай все-таки закончим? Хотя оно, конечно, несправедливо вышло – ты обо мне теперь всю подноготную знаешь, а я о тебе по-прежнему ничего. – Давай, – с облегчением согласилась Майя, хотя и были у нее основательные сомнения насчет этого самого «ничего». – Тем более мне после такого даже рассказывать нечего – я по сравнению с тобой, считай, и не жила. – Да ладно? – очень выразительно не поверил тот. – А как же вседозволенность золотой девочки? И любые желания, исполняемые по щелчку пальцев? А потом еще и в оргии пресыщенности переходящие? – Ну, если «вседозволенность» заменить на дозволение зубрить с утра до вечера и даже ночью – чтобы не посрамить и так далее; «любые желания» на вечные правила и политесы – все с той же целью: не посрамить; а гипотетические «оргии» – на скучные семейные обеды, то да, всего этого у меня было с избытком. – Похоже у всех свои трудности. – На этот раз тон у него вышел нарочито философским. – Но если подумать, принцесса, у нас сейчас очень занятная ситуация. Мы словно поменялись местами – похоже, это тебе надо податься в луддиты и начать громить систему, которая держится на сильной механике, а мне ее защищать… – Тогда зачем ты в это впрягся? – Вставать она раздумала – кажется, разговор опять налаживался. – В попытки ее обрушить? – Как раз потому, что у нас с тобой все наоборот. Ты родилась без искры, но зато в семье, которая за счет этого живет. А я с даром, но чтобы дать мне шанс, Мур пришлось вывернуться наизнанку. И я, как и Пашкелит, никогда не считал это справедливым. Лучше уж пусть его ни у кого не останется, зато все будут равны. Майя молчала. Не потому, что ей нечего было сказать, а потому что не могла поверить, в то, что сейчас услышала. Он же это не всерьез, правда? Не может быть всерьез! В такие вещи верят дети, но не сильные механики старше и опытнее, чем она сама. Которым давно пора понять: люди не могут быть одинаковыми. Никогда. Выровняй им силу, ну так появится еще что-нибудь – начиная от национальности и кончая цветом глаз или волос. Не зря ведь анекдоты про рыжих столь живучи. Это ж надо реально быть младенцем, чтобы верить в подобное. Ну или чтобы тебе это лили в уши с младенчества – так, что просто не задумываешься потом. – В каком смысле «как Пашкелит»? – переспросила она, начиная подозревать, откуда там ноги растут. – Это его идеи? – Догадливая… Нашего декана, внезапно оставшегося без искры, тогда здорово на этой почве повело. Мол, каждому должно быть отмерено равно: и способным, и бесталанным. – И тебя, как сильного механика, это ни разу не смутило? – Знаешь, – он вздохнул, смирившись, и тоже уселся на их импровизированной лавке поосновательнее, – до недавнего времени не смущало совсем. У каждого свои недостатки, как говорится, и научиться жить можно с любыми из них – уж это-то я отлично усвоил. Ну механик, ну бывает… – И что же такого случилось, если теперь ты говоришь об этом в прошедшем времени? – Пообщался с Мур. О тебе. А заодно – так вышло – и том, что она сама насчет подобных идей думает. – То есть до сих пор вы эту тему как-то умудрялись обходить? – определенно, с каждым новым откровением он поражал ее все больше. – Умудрялись, представь. Мне было одиннадцать, когда отец меня нашел и вытащил из цифры, и обошлось это ему недешево. Как недешево обошелся ему и наш переезд в Берлин – в университетский кампус. Поэтому все, что он тогда говорил, воспринималось непреложной истиной. – А он? Тоже засомневался в своих теориях после разговора с ней? – вспомнилось, что при общении господин декан не показался ей таким уж фанатиком. – Не думаю. Переосмыслять он начал явно раньше – не из-за нее, а из-за меня. Наверное… Но, принцесса, сворачиваться нам в любом случае пора. Не сидеть же здесь до заката? Майя чертыхнулась про себя, но покладисто кивнула на мотоцикл, красующийся на верху насыпи. – Ладно, тогда поехали угощаться? – А это разве было не оно? – Петер глянул под ноги – на остатки их пиршества. – Не обещанное угощение? – Нет пока. Это был, хоть и прекрасный, но экспромт. – Удачный, угу, – заглянул тот в безнадежно пустые глубины своего кулька, все еще лежавшего на коленях, вздохнул и скомкал бумагу, тоже бросив на лежавшую внизу газету. А потом наклонился и компактно свернул ее вместе со всем содержимым. – Дядька на причале сказал, нужно будет потом убрать за собой, чтоб чайки мусор по берегу не растаскивали. Но что-то я их особо и не вижу? – Вечером будут, – Майя тоже поднялась. – Пока их над Галерной гаванью специальными частотами гоняют, чтоб геликам не мешали, ну и сюда тоже немного достает. Так что прав тот дядька, убрать надо. Лезем опять наверх? Я там и урны видела. – Лезем, конечно. И знаешь… Стоит, наверное, сказать тебе спасибо, что заставила меня поговорить. Аж дышать будто легче. Правда. Выходит, угадала – это и ему самому было нужно не меньше, чем ей.