Глава 23

– О, божечки, – причитает вокруг меня Мария Павловна. – Кто же мог такое сделать? Асенька, может, выставим другую работу? У тебя же есть еще. Давай попробуем… Внезапно я резко перестаю плакать. Внутри меня закипает лава и несется по венам, сметая все на своем пути. – Нет, – рявкаю. – Никаких других картин. Выставка отменяется. Схватив свою сумку, несусь через здание университета. За что, черт побери?! За что?! Я просто хотела… просто хотела чего-то добиться в сфере, которая мне нравится! Хотела, чтобы больше людей увидели мое мастерство! Мне было чертовски страшно и волнительно! Я умирала от одной мысли, что кто-то может посмотреть на мою картину и сказать, что получилось пошло или примитивно. А теперь бояться нечего, и это еще хуже. Потому что никто не увидит мою работу. Все из-за него! Вылетаю на улицу. Он не Марк. И даже не Келлер. Он чертов демон с ледяными глазами! Порождение ада. Эгоистичное чудовище, которому нет дела до других людей. Он развлекся, а о последствиях пусть заботятся остальные. Келлер и его банда идут к машинам, припаркованным за оградой кампуса. – Марк! – реву на весь двор, и он тормозит. Оборачивается и склоняет голову на бок, глядя на меня своими льдинами. Как же я ошибалась, выискивая и находя в его глазах нежность и любовь, о которой он так складно пел! Все было ложью. Все! Каждое слово, которое он мне шептал на ушко, было соткано из лжи и притворства! И как же теперь больно это осознавать. Внутренности скручивает в такой плотный узел, что становится тяжело дышать. Но, преодолевая боль в легких, я все равно бегу навстречу этому монстру. Торможу в метре от него. Он продолжает смотреть на меня со смесью превосходства и презрения. Как будто не ласкал в те наши горячие ночи. Не шептал о любви. Не обещал вечность. Словно то был какой-то другой Марк Келлер. Его брат-близнец, который готов был весь мир положить к моим ногам. Этот же… Холодный. Непрошибаемый. Черствый. Бесчувственный. Чудовище. – За что? – спрашиваю срывающимся голосом. – Что я тебе такого сделала?! – кричу, размазывая тушь по щекам. Марк крепко сжимает челюсти и играет желваками с выражением брезгливости на лице. – Я просто… просто хотела поучаствовать в конкурсе! Как это тебе помешало?! Ты… Ты урод, слышал?! У тебя уродливое ледяное сердце! Пустое, как и ты сам! Я жалею, что была с тобой! Жалею, что… – Я начинаю задыхаться и практически складываюсь пополам. – Жалею, что… что… – Не могу говорить. В меня со свистом влетает воздух, но его все равно не хватает. – Ася, – произносит Марк, делая шаг навстречу, но я дергаюсь от него, как от прокаженного. – Не смей! – выдаю сипло, пытаясь дышать. Но не выходит. Меня накрывает паника, и кажется, что сейчас я задохнусь и умру. Кладу ладонь на горло, как будто это поможет. Голова начинает кружиться. – Не подходи ко мне. Я не знаю, что… что я тебе… сделала… но я точно… – Втягиваю воздух. – Точно не заслужила это. Ты… ты просто эмоциональный урод, Марк. Выдаю остаток практически на последнем издыхании, а потом разворачиваюсь и, пошатываясь, иду в общежитие. Голова кружится еще сильнее. Меня швыряет из стороны в сторону. Я слышу шаги за спиной, но не оборачиваюсь. Мне плевать, кто там идет. Я просто хочу добраться до своей комнаты и умереть. Потому что внутри моей грудной клетки теперь растерзанное в клочья сердце, которое уже не склеить и не починить. Как можно было шептать о любви, а потом сделать такое? Бабушка называет это “Одной рукой давать, а второй отбирать”. И Марк отбирает. Все, что у меня есть. А это немного. Только мои мысли, мое сердце, моя душа, мое доверие. Все это он забрал и растоптал, пройдясь по самому важному подошвой своих начищенных до зеркального блеска туфель. Кое-как добредаю до общежития. Под хмурыми взглядами попадающихся мне на пути студентов добираюсь до своей комнаты и, захлопнув дверь, сползаю по ней на пол. – Аська! – бросается ко мне Лиля. Присаживается на корточки и, схватив за плечи, заглядывает в глаза. – Что случилось? Тебя кто-то обидел? Почему ты не на выставке? – Келлер, – произношу, все еще тяжело дыша. У меня такое ощущение, будто я вот-вот потеряю сознание. Накатывает такая слабость, что я еле языком ворочаю. Руки дрожат. Да что руки? Все тело прошивает такой тремор, что я не могу никак унять его. – Келлер? Марк? Обидел тебя? Что он сделал? – Моя картина… ее больше нет. Он… – Всхлипываю. – Он порезал ее. – Что ты такое говоришь? Марк, конечно, отбитый, но он бы не стал. – Он сделал это, я знаю. Видела его на кампусе. С друзьями. Насмехался надо мной, когда смотрел, как я иду в корпус. – Ась, ну, может, он по другому делу был тут? – Он не отрицал, Лиль, – снова всхлипываю, а потом начинаю рыдать. Горько, громко. От этих рыданий меня снова всю скручивает, и я обнимаю свои колени, пока соседка стягивает с моей головы шапку и пытается развернуть шарф. – Я сказала, а он даже не спорил. Просто смотрел на меня своим ледяным взглядом и слушал обвинения. Ненавижу! – рычу. – Как же люто я его ненавижу! И как сильно болит внутри, Лиль. Дышать тяжело. И больно. Как же больно… – Пойдем, – она тянет меня наверх и ведет к моей кровати. – Идем, надо сесть. Поплачь. Тебе сейчас полезно. Я не отвечаю. Позволяю усадить меня на кровать, стянуть с меня куртку и сапоги, а потом уложить прямо на покрывало. Лиля укрывает меня пледом, который я натягиваю до самого носа. Меня начинает знобить, и я подтягиваю ноги, непроизвольно сжимаясь в комочек. Подруга ставит на мою прикроватную тумбочку коробку с салфетками, и за следующие два дня я использую ее целиком. На третий день я просто лежу и пялюсь в стену. Лиля возвращается с пар и садится рядом. – Аська, будешь пропускать занятия, лишат стипендии. Пора подниматься. – Пусть лишают, – произношу бесцветным голосом. – Не дури. Ты же потеряешь место. Давай, надо вставать и готовиться к парам на завтра. Келлер не стоит того, чтобы ты из-за него профукала все. Наоборот, покажи ему, кого он потерял. Добейся своего. Учись и живи дальше. Тогда он не будет чувствовать себя победителем. Но им себя будешь чувствовать ты! Лиля права. Я должна взять себя в руки. Неужели я способна перечеркнуть все, над чем трудилась, из-за парня? Всего лишь из-за одного урода послать к черту годы работы? Нет, я встану с этой кровати и буду учиться. А сердце… Как-нибудь, да заживет.