Глава 24

Следующим утром, замазав синие круги под глазами, я все же топаю в университет. Будет очень обидно, если я профукаю свою стипендию из-за одного эгоистичного подонка. – Ась, – перед второй парой ко мне подходит староста группы, – слушай, после пар зайди в деканат. Надо написать объяснительную по поводу отсутствия, если у тебя нет справки от врача. Иначе придется все это отрабатывать. – Спасибо, Тема, подойду. На переменах я стараюсь не высовываться. Быстро прохожу от одной аудитории к другой и прячусь, да. Во-первых, лицо все еще слегка опухшее после стольких часов слез. Не хочу, чтобы задавали вопросы и лезли ко мне с дежурными утешениями. Во-вторых, не хочу видеть Келлера. Я осознаю, что мы учимся в одном универе, и это неизбежно. Но если я хоть как-то могу повлиять на ситуацию и минимизировать наши встречи, так и сделаю. – Я видел куратора, – говорит староста, заходя в аудиторию с двумя парнями из нашей группы. – Сказал, что второго февраля будет матч нашей баскетбольной команды с соседним универом, и присутствие всех студентов обязательно. – Вечером? – стонет Толик. – Нет, вместо пар. – А, ну так можно поприсутствовать, – со смехом отзывается Сергей. Я достаю из сумки тетрадь с учебником. Открываю книгу, и из нее вываливается та самая рекламка конкурса под патронатом фонда губернатора. Я смотрю, как она планирует на пол и, проскользив под партой, вылетает в проход. Толик останавливается и, подняв, передает флайер мне. – Спасибо, – произношу еле слышно, забирая у него бумажку. Сглотнув, пялюсь на нее, и на глаза снова наворачиваются слезы. Как же, блин, обидно, что я не смогла поучаствовать только потому, что каким-то избалованным ублюдкам захотелось поразвлечься. Я до сих пор не понимаю, за что Келлер так жестоко обошелся со мной. Кровь снова закипает. Бурлит в венах. Мне хочется выскочить из аудитории, найти этого урода и исполосовать его лицо своими ногтями. В порыве ярости я рву рекламу на мелкие кусочки, вкладывая в это действие всю душу и боль, которая сжирает меня изнутри. Парни косятся на меня, но мне нет никакого дела, что они подумают. Я просто хочу избавиться от воспоминаний о том эпизоде, как о страшном сне. После пар поднимаюсь на административный этаж. Со вздохом бросаю взгляд в правое крыло, где расположена художественная студия. С субботы я ни разу не брала в руки карандаш. У меня отпало всякое желание рисовать, чего не было с момента, когда мне исполнилось пять. Даже когда умер мой любимый дедушка, и я была в глубоком трауре, все равно рисовала. Может, даже больше, чем обычно. Потому что рисование для меня всегда было способом выплеснуть эмоции. Хорошие или плохие – неважно. Главное, что я имела возможность выразить их на бумаге, не боясь ни осуждения, ни непонимания. А сейчас… Я даже смотреть нормально не могу в сторону того крыла, потому что на стенах перед входом в студию висят работы студентов. Среди них и моя. Самая первая, которую я нарисовала. С мужской фигурой. Да-да, Мария Павловна повесила на стену мой рисунок, на котором я изобразила голый торс Келлера за стеклом, как будто он был в душевой кабине. Преподавательница даже не в курсе, что я рисовала эту работу еще и по памяти, потому что знала, как чертов Марк выглядит за стеклом душевой кабины. Прикрыв глаза, глубоко дышу и пытаюсь понять, что я чувствую, когда думаю о рисовании. К счастью, коридоры административного этажа практически всегда пусты, так что у меня есть возможность остаться с собой наедине. Жду, что, как всегда, почувствую запах краски, услышу звук скольжения грифеля по холсту или бумаге. Но… нет. Ничто внутри даже не екает. Резко развернувшись, забегаю в деканат. Быстро пишу объяснительную, что плохо себя чувствовала, но не настолько, чтобы обратиться к врачу. Уже хочу выйти, но в помещении появляется Мария Павловна. – Асенька! – бросается она ко мне. – Дорогая, ты почему не приходишь? Я буду рада, если ты продолжишь рисовать. У тебя же талант. Возвращайся в студию. Будут работы еще лучше. Уверена, и новая возможность подвернется. Обязательно подвернется. – Я просто… Ну что я ей скажу? Я просто чувствую себя очень униженной? Мне обидно? Мне больно, что тот, кому я открыла свое сердце, растоптал его, а теперь лишил возможности даже рисовать? Нечего мне ей сказать, и она это понимает. Потому что, уверена, в курсе если не всей, то большей части ситуации. Надо быть слепым, чтобы не видеть моего взаимодействия с Марком тогда и сейчас. Или не замечать, как все изменилось. А Мария Павловна, может, слегка и наивная и такая немного воздушная, но глупой ее точно не назовешь. – Ой, Ольга Алексеевна, – обращается она к методисту, – вы бы видели работу Аси, которую она подготовила на конкурс! Невероятная работа. Просто потрясающая. В ней столько чувств, хотя это, в сущности, пейзаж за окном. А как точно переданы детали! – Такое надо уметь рисовать, – поддерживает методист. – Я, например, криворукая в этом плане. Палка, палка, огуречик – это мой максимум, – смеется. – Ой, всех можно научить рисовать. Главное практика. Много практики. Вот Ася невероятно талантлива, ей даже особо тренироваться не нужно, у нее чутье, – снова хвалит меня преподавательница, сжав предплечье. – И она должна развивать свой талант. А я помогу. – Спасибо, Мария Павловна, – бубню я и, практически не глядя на преподавательницу, вылетаю из деканата. Распахиваю дверь и, сделав шаг, впечатываюсь в каменную грудь. Делаю вдох, а в меня, словно товарный поезд на полной скорости, влетает такой знакомый аромат парфюма. Поднимаю голову и сталкиваюсь взглядом с ледяными глазами.