Глава 43

– Я уже тебе все сказала. В среду в кампусе. Ты меня растоптал, – откладываю вилку, потому что сейчас кусок в горло не полезет. Горло дерет, но я, не щадя его, хриплю: – Когда ты пропал, я места себе не находила. Думала, с тобой что-то случилось. Переживала. А когда заблокировал, я была в недоумении. Злилась на тебя. Решила, ты получил что хотел, и слился. – Что хотел – это ты на секс намекаешь? – верхняя губа Марка дергается, а глаза вспыхивают злостью. – Да. – Ася, блядь, сама бы подумала! Нахера мне было кружить тебя после? Зачем бы я признавался тебе в любви? Чтобы еще раз затащить в постель? Да ты сама туда уже бежала! Я вскакиваю со стула и отхожу на пару шагов от стола. – Потому что любила, придурок! – рявкаю, опять срывая горло. Марк тоже встает и подходит, останавливаясь в шаге от меня. – А я не любил?! Не любил, по-твоему?! Ты знаешь, какой пиздец со мной творился, когда мне прислали фотку твоего заявления в полицию?! – Я! Не! Писала! Никакого заявления! – Теперь я это знаю! Но тогда… оно было написано твоим почерком. В нем стояли твои данные, серия и номер твоего паспорта. Я проверил. Все было сделано так, будто это ты написала. Еще и сообщение прислала. – Какое, к черту, сообщение?! Марк хватает со стола свой телефон, разблокирует и читает вслух: – Я знаю, что ты сделал с Ирой Казариной. Я не могу встречаться с таким уродом. И молчать не буду. Такие, как ты, должны быть наказаны! – Я такого не писала! – Но пришло с твоего номера, Ась! Что я должен был думать? Я с той девчонкой… Я не трахался с ней! Ты меня еще и заблокировала! Я так думал. Теперь знаю, что это Настя сделала. Но тогда не знал, поэтому закрыл свою страницу в соцсетях, а тебя забанил. – А мог бы спросить! Ты же видел, что я продолжала писать тебе, что люблю. Да мы, блин, виртом занимались накануне! Неужели ты думаешь… – Я не знал, что думать, Ася! – рявкает он так, что, кажется, стекла дрожат. – Не знал, – спокойнее добавляет он. – Меня тогда так разрывало на куски, что я вообще хотел сдохнуть. Корчился, блядь, в агонии и ненавидел весь мир. Но больше всех тебя. И с каждым днем ненависть и ярость лишь усиливались. Потому что я никак не мог перестать любить тебя. И каждая мысль о тебе причиняла дикую боль. Марк выдает все это на одном дыхании. Орет, пока не сипнет. Взгляд мечет ледяные молнии. Он делает глубокий вдох. Грудь ходит ходуном, как и у меня. – Но ты мог спросить! – настаиваю. – Не мог! Потому что был уверен, что это ты на меня донесла. Что бы я спросил? “Асенька, а не ты ли, заюш, на меня настучала полиции”? – Да! Хотя бы и так! Сейчас все было бы по-другому. – Было бы. Но я так тебя ненавидел за это, что… К тому же, твое сообщение! – Не мое! – Я тогда не знал этого! Короче, не смог бы, Ась, – вздыхает он. – Ты знаешь, через что мне пришлось пройти? – спрашиваю, а у самой на глаза наворачиваются слезы. – Как обидно мне было видеть тебя в универе и встречать твой ледяной взгляд? Как ты прошивал меня им до самых косточек, омрачая каждый день, в который мы пересекались? А с работой… У меня бабушка в больнице, и родители не могли заплатить за общежитие. Если бы не Слободян… Пусть он и мудак, каких поискать, но он занял мне денег на общагу. Если бы он не сделал этого, я бы не смогла продолжить учебу! А ты… вот так просто запер меня в ванной, чтобы я не попала на собеседование. А мне нужна была эта работа, Марк! Потому что я не знаю, смогут ли родители оплатить мне проживание в следующем году. – Ася… – Подожди! – рявкаю на него и резким движением стираю злые слезы со щек. – Ты хотел выяснить все здесь и сейчас, давай уже сделаем это, потому что я устала таскать это в себе. Выставка… Ты знал, насколько это важно для меня. Знал, что на экономический я поступила, потому что моя мама считает, что картинами на жизнь не заработать. Я учусь, чтобы оставаться на стипендии. Получаю профессию, к которой совершенно равнодушна. И когда ты исчез, рисование стало для меня единственной отдушиной. Чем-то, в чем я находила успокоение. – Ась, я… – Молчи! Молчи и слушай! Я готовилась к этой выставке днем и ночью. Я нарисовала потрясающую картину. – Я знаю. У меня в телефоне есть ее фото. Раздраженно фыркаю. – Я… Мне было чертовски страшно показывать миру свою работу. Я сто раз передумывала участвовать, но потом убеждала себя, что, возможно, это мой шанс зарабатывать тем, что я на самом деле люблю. Но и его ты отобрал. Цинично. Жестоко. Почему, черт побери, ты не порезал остальные мои работы?! Почему именно эту?! – Потому что хотел ударить побольнее, – тихо говорит Марк, а я рычу, и еще больше слез вытекает из моих глаз. – Потому что было пиздец, как больно! – орет он. – Я каждый день, блядь, подыхал! Целый гребаный год! Когда мы были в разлуке, потом, когда вернулся! Целый гребаный год я просыпался и чувствовал, что вся нутрянка в кровавых ошметках! – И после всего этого ты говоришь о любви? – спрашиваю, скривившись, и из меня невольно вырывается всхлип. – О высоком чувстве, ради которого человек иногда и умереть готов, лишь бы его любимый был счастлив? Как у тебя вообще язык поворачивается? Так не любят, Марк. Не любят, слышишь? – Прости! – вдруг рявкает он так, что я вздрагиваю. – Ась, я сильно облажался. Прости меня. Я не знаю, что сделать, чтобы ты могла снова смотреть на меня, как раньше. Но я сделаю все, слышала? Не отпущу тебя. И не позволю больше ни одному мудаку прикоснуться к тебе. Он бросается ко мне и так крепко сжимает в своих объятиях, что становится тяжело дышать. – Отпусти! – Нет, – говорит Марк и внезапно начинает покрывать поцелуями мое лицо, собирая губами дорожки слез. – Нет. Больше не отпущу, Ась. Я обещаю… обещаю, что впредь всегда буду говорить с тобой. И спрашивать. И делать все, чтобы ты была счастлива. Я больше не допущу такой ошибки. Он горячечно шепчет все это, словно в бреду или в каком-то трансе, в который погружает и меня. Я на несколько секунд растворяюсь в этом. Позволяю себе ослабить оборону и насладиться его горячими руками на моем теле. Его мягкими губами, которые скользят по моей коже, пробуждая мурашки. Они перемещаются к моим губам, и вот-вот случится поцелуй, но я накрываю его губы пальцами. Марк ловит мой взгляд. – Нет, – произношу твердо, хоть и дрожащим голосом. – Больше это не повторится. – Боль внутри становится настолько острой, что я чудом остаюсь стоять на ногах, и меня не складывает пополам. – Я не могу, Марк. Не могу простить тебя. Вижу, что ты раскаиваешься искренне. Что осознал свои ошибки. Но теперь каждый раз, когда вижу тебя, я вижу и себя. В художественной студии. На полу. Перед растерзанной картиной. Ты просто взял и перечеркнул мое будущее. Дважды. Поэтому нет. Его лицо меняется. Внезапно становится каким-то уставшим, осунувшимся. Марк ослабляет объятия, а потом и вовсе отходит от меня. – Доешь завтрак, – произносит он каким-то тусклым голосом. – Скоро приедет врач. – Я поеду домой. – Ты съешь гребаный завтрак! – рявкает Келлер, а потом, развернувшись, подходит к балконной двери, всовывает ноги в сланцы, хватает с комода сигареты с зажигалкой и выходит на улицу прямо в футболке. – Ну вот и поговорили, – выдыхаю шепотом и, спрятав лицо в ладонях, снова плачу.