Глава 12
После тяжелого вчерашнего дня я не ожидала ничего хорошего. Но утро смогло меня удивить.
Когда я открыла глаза, по стенам моей комнаты плясали яркие, почти весенние солнечные зайчики. Еще сквозь сон я слышала неуместный, почти забытый звук: мерное, звонкое кап-кап-кап. Но на грани сна и реальности не придала этому значения. Спросонья показалось, что я в своей старой квартире, и за окном — обычный апрель. А сейчас, глядя, как солнечные блики подмигивают мне с потолка, неожиданно осознала: нет, я нахожусь в Кьельберге. Это просто непогода отступила.
Я откинула одеяло и босиком подошла к окну. Пол был ледяной. Но с той стороны окна по подоконнику, сверкая в лучах ослепительно яркого солнца, бежали ручейки. Небо, вчера еще низкое, серое и тяжелое, теперь сияло пронзительной, почти летней синевой. Мороз ослаб, оставив после себя удивительную, хрустальную свежесть и тающий снег. При виде этой картины на душе вдруг стало удивительно легко — так бывает, когда выздоравливаешь после затяжной болезни и впервые выходишь на улицу. Все тревоги вчерашнего дня не исчезли, нет, но они словно подтаяли вместе с этим снегом, стали менее острыми.
Вчерашний вечер закончился раньше, чем я планировала. После инспекции кухни сил на прачечную попросту не осталось. Психологический передоз от откровений де Вера накрыл меня такой свинцовой усталостью, что я с трудом добрела до своей комнаты. Даже ужинать не пошла: аппетита не было. А одна мысль об обеденном зале и де Вере во главе стола вообще вызывал тошноту.
Вместо ужина я накапала себе ударную дозу успокоительной настойки на основе местной сон-травы, залезла под одеяло и провалилась в тяжелый, беспробудный сон.
Отойдя от окна, я ощутила, что у меня совсем замерзли ступни. И что холод камня бодрит не хуже ледяного душа. Торопливо сунув ноги в комнатные тапочки, я направилась в туалетный закуток.
Умывание заняло считаные минуты: вода в кувшине за ночь остыла и была почти ледяной, но это было именно то, что нужно, чтобы окончательно вытряхнуть из головы остатки ночного дурмана. Я быстро привела в порядок волосы, заплетя их в тугую косу, и выбрала платье из темно-серой шерсти: простое, не стесняющее движений, но достаточно теплое для прогулки по двору. Поверх накинула полюбившуюся меховую безрукавку, затянула пояс и, бросив мимолетный взгляд на тяжелый перстень на пальце, решительно направилась к двери.
Я распахнула ее как раз в тот момент, когда Крэй заносил руку, чтобы постучать. Ветеран опешил, уставившись на меня и ошеломленно замерев с поднятой рукой, его кулак завис в воздухе. И окинул меня цепким и подозрительным взглядом, явно не ожидая увидеть меня не просто проснувшейся, но и полностью готовой к выходу.
— Леди Илена? — он удивленно вскинул седые брови. — Чего это вы так рано? Стряслось что?
— Ничего не стряслось, Крэй, — я улыбнулась ему, чувствуя, как утренняя бодрость наполняет меня уверенностью. — Просто утро слишком хорошее, жаль тратить его на валяние в постели. Пойду-ка я перед завтраком, все-таки загляну в прачечную. Дела не ждут.
Ветеран коротко, одобрительно хмыкнул и, не сказав больше ни слова, отступил, освобождая мне дорогу.
Спустя очень непродолжительное время я вышла во двор и зажмурилась. Вокруг было… ослепительно. Снег, который еще вчера враждебным саваном укрывал все, до чего не дотянулась хозяйственная рука человека, сегодня искрился миллионами бриллиантов. Мороз отступил, сменившись мягкой, влажной свежестью. С крыш начали падать первые робкие капли — Кьельберг радовался до слез лучам яркого северного солнца.
На расчищенных от снега камнях подворья уже начали собираться первые лужи. К одной такой лужице неподалеку от входа в основное здание подошел дворовый пес. Настороженно заглянул. Потом осторожно лизнул. И… начал жадно лакать.
Настроение, вопреки всем логическим доводам, поползло вверх. Сложно чувствовать себя «обреченным ресурсом», когда тебе в лицо светит солнце, а воздух пахнет весной.
— Сегодня мы все-таки дойдем до прачечных, Крэй, — улыбнулась я, поправляя меховую безрукавку. — Но сначала... я просто хочу постоять минуту на солнце.
Центральный двор Кьельберга сегодня напоминал не плац, а игровую площадку. Местная ребятня — дети солдат, кузнецов и тех немногих беженцев, что нашли приют за стенами — устроила настоящую войну. Снег, который солдаты сгребали к стенам и в углы, расчищая проходы, превратился в настоящие белые горы. Именно эти исполинские кучи, плотно слежавшиеся за дни бурана, ребятня превратила в неприступную цитадель.
— Получай, захватчик! — пронзительно закричал конопатый малец в огромной отцовской шапке, лихо запустив снежок с вершины одного из таких «сугробов-гигантов».
Снаряд с сочным чмоканьем разбился о чью-то спину, вызвав взрыв хохота остальных. А «убитый», не удержавшись на скользком склоне снежной горы, под смех и улюлюканье своих товарищей скатился на брусчатку.
Стоящий рядом со мной Крэй хмыкнул и покачал головой:
— Эх, молодежь, — прохрипел он. — С тыла надо заходить, с тыла... Лепится хорошо, — виновато добавил он, поймав на себе мой взгляд. — В мое время мы такие стены строили, что конник не прошибет.
Еще один снаряд врезался в чью-то спину. Завязалась общая свалка. Я стояла, прислонившись к теплой от солнца каменной стене, наблюдала за возней детворы и чувствовала, как внутри, наконец-то, расслабляется тугой узел. Эта детская возня была такой естественной, такой... человеческой.
Крэй подпирал стену рядом со мной. Его суровое лицо чуть смягчилось, когда один из снежков пролетел в паре дюймов от его плеча и брызнул во все стороны снежной кашицей, взорвавшись при встрече со стеной. Досталось даже мне. И я… рассмеялась. На мгновение показалось, что нет никакой нежити, нет интриг маркиза и нет никакой войны. Есть только солнце, мокрый снег и детский смех. Но в моем мире не зря говорят: «Помяни черта — он и появится». Зря я вспомнила про посланника маркиза.
Идиллию нарушило появление Армана де Вера. С его появлением даже солнечное утро как-то потускнело. Он вышел из офицерской башни, как всегда, безупречный, даже щегольской. Но совершенно нелепый в обстановке приграничной крепости. На фоне серого древнего камня несуразно смотрелись и длинный плащ из тонкого сукна, отороченный густым мехом какого-то зверька, похожего на земного горностая, и высокие сапоги из мягкой кожи, которые явно не были предназначены для ходьбы по талому снегу. Я была уверена, что если напрягусь и покопаюсь в памяти Илены, то вспомню, чей мех украшал одежду столичного аристократа. Но мне было лень. И больше интересовал свиток Армана, перевязанный шелковой лентой, который он держал в левой руке. Видимо, очередной «отчет», который он мечтал отправить в столицу.
Де Вер не заметил меня и Крэя, и шел, брезгливо обходя лужи и морщась от детского крика. Точь-в-точь кошка, которая боится замочить лапки. Он явно направлялся в сторону Восточной башни, где располагалась канцелярия, библиотека, в которой я рылась вчера, и запертый сейчас кабинет Райкера. И путь Армана пролегал аккурат под скатом крыши склада — одного из немногих зданий, располагавшихся в тени крепостной стены, где снежные шапки еще не тронуло разгулявшееся солнце, и они тяжело нависали над карнизами.
— Эй, вы, мелюзга! — гаркнул он, когда один из мальчишек едва не задел его плащ, пробегая мимо. — А ну, брысь отсюда! Развели грязь под ногами. Знаете, сколько стоит это сукно? А вы мне весь подол забрызгали!
Его слова звучали так комично, что я непроизвольно зажала себе рот, чтобы не засмеяться на весь Къельберг. Де Вер выражался, будто какая-то капризная столичная модница!..
Дети притихли. Конопатый предводитель в не по размеру большой шапке замер со снежком в руке, глядя на напыщенного лорда с нескрываемым недоумением.
Арман же, довольный произведенным эффектом, остановился прямо под скатом крыши склада, чтобы поправить свою щегольскую шляпу с пером и демонстративно стряхнуть несуществующую пылинку с рукава. И в этот миг он заметил меня.
— Илена, — выпрямился и снисходительно кивнул мне в знак приветствия. — Рад видеть, что вы, наконец-то, нашли время привести себя в порядок. Надеюсь, вечерние раздумья помогли вам осознать всю серьезность...
Он не успел договорить.
Мальчишкам надоело смирно стоять и ждать, пока лорд наговорится. Кто-то из самых нетерпеливых швырнул свой снаряд. Снежок пролетел выше цели и с глухим ударом врезался в самый край крыши, прямо над головой де Вера.
Этого толчка оказалось достаточно. Огромный пласт подтаявшего, тяжелого снега, накопившийся на крутом скате за все дни бурана, дрогнул, будто недовольный, что его потревожили. Слегка осел. Словно устраивался поудобнее. Я не сразу осознала, что происходит. А когда поняла, было уже поздно. Только открыла рот предупредить об опасности аристократа, а тяжелый пласт рыхлого снега уже сорвался вниз…
Раздался сочный, мокрый звук — ХЛЮП.
В следующую секунду на месте холеного лорда уже возвышался бесформенный, кособокий сугроб. Я могла бы поклясться, что так не бывает. Но это случилось прямо у меня на глазах: де Вер выронил от неожиданности свиток из пальцев, а шелковая лента, не иначе как по закону подлости или под воздействием магии, соскользнула с туго свитого пергаментного рулончика. И тот, шустро развернувшись, словно живой, мгновенно превратился в длинную грязную тряпку, жадно впитывающую талую воду. Эдакая ковровая дорожка, ведущая в снег.
Я обалдело захлопала глазами. Что это было? Божья кара? Или это Къельберг таким образом высказал лорду, всюду сующему нос, свое «фи»? Мы с Крэем ошарашенно переглянулись. А в следующий миг я вдруг осознала одну маленькую, но очень любопытную деталь. На подворье крепости в шоке застыли все: и взрослые, до этого момента занимавшиеся своими поденными делами, и дети, весело игравшие до происшествия в снегу. Но никто не бросился помогать столичному аристократу. Только стояли и смотрели…
На самом деле с момента схода снега с крыши прошло, наверное, несколько секунд. Но мне они показались вечностью. Сугроб не шевелился. Я даже успела подумать, что снег зашиб Армана насмерть. Но нет. Нам так повезти точно не могло. И в самом деле. Вскоре рыхлый снег на верхушке кучи зашевелился, слегка просел. Из-под снежного завала сначала показалась рука в дорогой перчатке, судорожно загребающая воздух, а затем — голова Армана. И я облегченно перевела дух, осознав, что, если бы Армана сейчас убило сосулькой, оправдаться оказалось бы сложно.
Шляпа выбирающегося из сугроба аристократа оказалась смята в лепешку и сползла ему на один глаз, за воротник горностаевого плаща явно завалилось не меньше килограмма ледяной крошки, а по лицу стекали грязные ручьи, смешиваясь с чем-то, подозрительно похожим на пудру. В целом де Вер выглядел как мокрая курица, которую по ошибке нарядили в бархат.
— А-а... гхм... — Арман попытался что-то сказать, но двор взорвался хохотом. Смеялись дети, смеялись дозорные на стенах, ставшие свидетелями этого происшествия. Даже Крэй издал серию звуков, подозрительно напоминающих кряхтящее хрюканье старого борова.
Я прикрыла рот ладонью, сдержаться было невозможно.
— О боги, лорд де Вер! — выдавила сквозь смех. — Кажется, закон гравитации в Кьельберге работает куда быстрее и точнее, чем закон Королевского суда. Вам определенно нужно в лазарет... или хотя бы в прачечную. Как удачно, что мы как раз туда собирались!
Арман пронзил меня настолько убийственным взглядом, что, если бы он был материальным, от меня не осталось бы даже праха. Дрожа от ярости и холода, он попытался подняться, но поскользнулся на собственном мокром пергаменте и раскисшей снежной кашице. И снова шлепнулся в жижу, издав нечленораздельный вопль. Грянул новый взрыв хохота.
— Крэй, — я вытерла слезы, выступившие от смеха. — Кажется, инспекция ресурсов началась крайне успешно. Пойдем скорее, пока небесная канцелярия не решила выдать нам еще одну порцию справедливости. Только распорядись, пожалуйста, чтобы лорда поставили на ноги и помогли ему дойти до его комнаты.
Не став дожидаться, пока де Вера выудят из снежной западни, мы с Крэем зашагали в сторону прачечных. Нелепое происшествие подняло мне настроение до небес. И вместе с тем по спине нет-нет, да и пробегала дрожь опасения. Мне хватало здравого смысла понять, что Арман просто так случившееся не оставит. Следовательно, нужно было готовиться к репрессиям заранее и думать, как обезопасить себя и людей от козней столичного франта. Скорей бы Райкер вернулся домой!.. Обида на начальника крепости и недоверие к нему все еще тяжело ворочались на самом донышке души. Но я не была дурой и осознавала, что по-настоящему на де Вера может повлиять лишь он.
Прачечная Кьельберга располагалась в низком каменном пристрое у западной стены. Снаружи она выглядела неприметно: узкие окна под самым потолком, крыша, чуть покосившаяся от сырости, у двери должна была лежать куча дров для топки по словам Крэя, но сейчас там сиротливо валялось лишь несколько щепок. Ближе к колодцу тянулся желоб, по которому стекала мутная вода после стирки. Если не знать, что тут находится, пройдешь мимо и не взглянешь.
Я толкнула дверь. Внутри было тесно и влажно. Каменные стены покрывал белесый налет соли, а пол блестел от лужиц, в которых отражались блики из узких окон. Вдоль стены стояли большие чаны, где обычно кипела и бурлила вода, выплевывая в воздух тучи пара. Рядом — корыта для полоскания. Воздух был насыщен влагой и запахом мыла. У потолка тянулись веревки, на которых сушились простыни, а на широких досках женщины отжимали и складывали белье.
Работали здесь несколько женщин — крепкие, с закатанными рукавами, руки у них всегда были красные от бесконечной стирки. Они двигались быстро и слаженно: одна подбрасывала дрова в печь, другая полоскала простыни, третья развешивала их на веревках. Им помогали подростки — таскали воду из колодца и переносили корзины с мокрым бельем.
Но сейчас прачечная выглядела иначе. Воздух был не горячим, а просто сырым и промозглым. Дрова приходилось экономить, и печь топили слабей. Вода в чанах, судя по отсутствию пара, едва доходила до теплой. На веревках висели тяжелые, сероватые, недосушенные простыни, а в углу горой копилось нестираное белье — работа шла в разы медленнее, чем прежде.
— Почему не топите? — я остановилась, глядя на едва тлеющие угли в печи. — Где дрова? Гэррик обещал подвезти сосну еще утром.
Старшая прачка, женщина с усталым лицом, представившаяся Греттой, чьи волосы были повязаны выцветшим платком, вытерла руки о мокрый передник и поклонилась:
— Гэррик привез, леди Илена. Целую телегу отличной сосны. Только... — она запнулась, бросив быстрый взгляд на Крэя.
— Только что? — я сделала шаг вперед.
— Не успели мы их в дровник сложить, как пришел распорядитель лорда инспектора. Сказал, дрова нужнее для отопления Восточной башни. Мол, бумаги там важные сыреют, отчеты королю писать в холоде нельзя. Забрал все. Сказал, прачкам и холодной воды хватит, чай не столичные барышни. А белье и руками оттереть можно.
Я посмотрела на гору нестираного белья из лазарета. Бинты, простыни в пятнах крови — все это требовало вываривания, а не «теплой воды».
— Значит, бумаги важнее людей, — тихо произнесла я. Внутри снова начала тяжело ворочаться горячая злость, чуть было утихшая после происшествия с де Вером. — Крэй.
Ветеран, стоявший у двери, мгновенно выпрямился. Его взгляд стал таким же холодным, как вода в корытах.
— Найди Гэррика, — приказала я. — Пусть возьмет своих парней, идет в Восточную башню и забирает наши дрова. Все до последней щепки. Если слуги господина инспектора посмеют пикнуть — пусть Гэррик напомнит им, что в Кьельберге дрова принадлежат тем, кто защищает стены, а не тем, кто портит пергамент чернилами.
Я повернулась к женщинам.
— Гретта, скоро будет огонь. Кипятите воду. Лазарету нужны чистые бинты, крепости — чистое белье, а вам — тепло. Если лорд де Вер снова попытается их конфисковать... — я коснулась перстня на своем пальце, — скажите, что это распоряжение хозяйки Кьельберга. И пусть он сам попробует отстирать свою совесть в этой ледяной воде.
***
На завтрак идти было страшновато. Но я не могла себе позволить пропустить его. Во-первых, рано проснулась и уже успела основательно проголодаться. А во-вторых… Если я не выйду к общему столу, де Вер может расценить это как слабость. А слабость сейчас, в отсутствие Райкера, была для меня непозволительной роскошью. Так что да, колени дрожали, поджилки тряслись, но я все равно пошла.
Дорога до обеденного зала показалась мне бесконечной. Мы с Крэем шли по расчищенным дорожкам, и я кожей чувствовала, как изменилась атмосфера в крепости за последние пару часов. Весть о том, что Гэррик по моему приказу «раскулачил» Восточную башню и вернул дрова в прачечную, разлетелась по Кьельбергу со скоростью лесного пожара.
Солдаты, попадавшиеся навстречу, не просто кивали — они замирали, провожая нас долгими, тяжелыми взглядами. И я не замечала в этих взглядах праздного любопытства. Там была только угрюмая, молчаливая поддержка. Среди попадавшихся мне навстречу были мужья, сыновья и братья женщин, которые работали в прачечной. И то, что «столичная леди» не побоялась пойти на открытый конфликт с инспектором и лордом ради их тепла, значило для этих людей больше, чем любые пламенные речи.
— Готовы, леди? — негромко спросил Крэй, когда мы остановились перед тяжелыми дверями зала.
— Нет, — честно ответила я, непроизвольно нервно теребя перстень на пальце. Металл казался раскаленным. — Но у меня нет выбора.
Я толкнула створки и вошла.
В зале было людно, но неестественно тихо. Обычно здесь стоял гул голосов, звон посуды и грубый солдатский смех. Сейчас же над длинными столами висела ватная, давящая тишина. Навалилось ощущение, что все присутствующие внезапно превратились в статуи, настолько тихо было.
Едва я переступила порог, как несколько десятков голов одновременно повернулись в мою сторону. Я кожей почувствовала этот коллективный вдох. Солдаты Кьельберга ждали. Они знали, что сейчас произойдет столкновение, и в воздухе буквально искрило от напряжения.
Арман де Вер тоже уже был за столом.
Он сидел на своем привычном месте, больше не покушаясь на стул Райкера. И напротив того стула, которое обычно занимала я. Украдкой мазнув по нему взглядом, я отметила, что лорд снова выглядит, как полагается аристократу. Никаких следов недавнего «купания» в сугробе — он был безупречен. Свежая рубашка с накрахмаленным воротником, идеально уложенные волосы, ни одной пылинки на камзоле. Де Вер выглядел как ожившая статуя из столичного музея. Если бы не глаза.
В полной и абсолютной тишине мои шаги звучали сродни набату. От этого было до ужаса неуютно. Но я не могла ничего изменить. Только с трудом сдержала облегченный вздох, когда подошла к столу и села. Арман медленно поднял на меня взгляд. И я непроизвольно вздрогнула. Он не моргал. А в его глазах, обычно холодных и насмешливых, теперь застыла чистая, концентрированная ненависть. Это был взгляд хищника, которому надоело играть с добычей, и решил ее убить.
Тишина в помещении, казалось, достигла своего апогея. Я потянулась за миской с кашей, но рука предательски дрогнула. Пришлось сцепить пальцы под столом в замок.
— Приятного аппетита, лорд де Вер, — мой голос прозвучал глухо и слишком громко в этой звенящей тишине.
Арман не ответил. Он даже не шевельнулся. Перед ним стоял кубок с вином и нетронутая тарелка, но он не прикоснулся к еде. Его пальцы, длинные и тонкие, неподвижно лежали на столешнице. А лорд просто сидел и в упор смотрел на меня. Сидел и смотрел…
Я попыталась съесть хотя бы ложку. Каша показалась безвкусным, сухим клейстером, который никак не желал проглатываться. Горло сжалось от спазма. Краем глаза я заметила, как капитан Хорн, сидящий чуть поодаль, напряженно наблюдает за нами, положив руку на эфес меча. Гэррик, сидевший за соседним столом, и вовсе перестал жевать, открыто и зло глядя на де Вера. И такое поведение офицеров не сулило ничего хорошего.
В зале стало было настолько тихо, что было слышно, как трещит полено в очаге на другом конце помещения. И это было затишье перед бурей.
Арман продолжал просто смотреть на меня. Но этот взгляд буквально выжигал мне кожу. Он словно проникал под черепную коробку, пересчитывая мои страхи раскаленными пальцами и взвешивая мою решимость. Я ждала, что он начнет орать. Ждала обвинений в воровстве дров, угроз королевским судом, упоминаний о несостоявшемся женихе... Я была готова защищаться. А он просто молчал. Вот только для меня это молчание было страшнее любого крика.
Завтрак превратился в изощренную пытку. Под взглядом де Вера кусок застревал в горле не только у меня. Я видела, как солдаты Кьельберга сжимают челюсти, видя это безмолвное давление на свою целительницу. Напряжение в зале было почти физически ощутимым: еще немного, и кто-то из бойцов не выдержит и запустит в инспектора кубком. Но, на наше всеобщее счастье, этого не произошло.
Кажется, прошла целая вечность перед тем, как Арман зашевелился. Он, не спеша, поднялся со своего места. Скрип ножек стула по камню прозвучал сродни скрипу дверей склепа в гробовой тишине. Все в зале замерли, перестав даже дышать. Крэй за моей спиной едва слышно сдвинул ногу, принимая устойчивую стойку.
А де Вер медленно обошел стол и остановился прямо напротив меня. От него пахло сандалом и ледяным холодом. Я заставила себя поднять голову и встретиться с ним взглядом.
— Вы удивительная женщина, Илена, — его голос был тихим, почти нежным, но от его тональности у меня по спине пробежала капелька ледяного пота. — Столько... энтузиазма в заботе о нуждах крепости.
Слова прозвучали изощренной издевкой. И я приготовилась к худшему. Но де Вер замолчал, продолжая буравить меня взглядом еще несколько секунд. А затем, к моему полнейшему изумлению, Арман отвесил мне глубокий, подчеркнуто изысканный и издевательски медленный поклон. Так кланяются королевам... или смертникам перед казнью.
— До ужина, леди Илена, — отрывисто бросил он, развернулся и вышел из зала. Его походка была твердой и уверенной, а полы плаща небрежно взметнулись, когда аристократ скрылся за дверью.
В этот миг тишина в зале стояла такая, что было слышно, как трещат дрова и оседает пепел в огромном очаге. Мы все — и офицеры, и рядовые, и я сама — замерли, прислушиваясь к удаляющемуся перестуку каблуков Армана по каменному полу коридора. Шаги становились все тише и тише, пока, наконец, не раздался глухой звук закрывшейся тяжелой двери в дальнем конце перехода.
И в этот миг будто плотину прорвало.
Зал, мгновение назад напоминавший склеп, взорвался жизнью. Это был не просто шум — это был коллективный выдох облегчения десятков людей, у которых, наконец, развязались языки. Гэррик с грохотом опустил кулак на дубовую столешницу, так что подпрыгнули миски.
— Вот же змееныш, — прорычал он. — Он же нас всех сейчас в уме по виселицам распределил!
Солдаты заговорили все разом. Кто-то яростно задвигал скамьей, кто-то принялся с удвоенной силой кромсать мясо, словно вымещая на еде накопившуюся злость. Офицеры переглядывались, и в их глазах я видела не просто сочувствие, а солидарность, которую чувствуют бойцы, когда их командир не отступил под натиском.
Хорн, все это время сидевший неподвижно, медленно откинулся на спинку стула. Он не улыбался, но его взгляд, встретившийся с моим, был весомым и теплым. Капитан коротко кивнул мне — так, как кивают равному, прошедшему проверку боем.
Я же чувствовала себя пустой оболочкой. Напряжение, которое заставляло держать позвоночник прямым, ушло, и я едва не сползла со стула. Руки, лежавшие на коленях, начали мелко и противно дрожать. Еда на тарелке выглядела чужой, почти ядовитой. Психологический след, который Арман оставил после своего театрального поклона, все еще вибрировал в воздухе, отравляя даже запах свежего хлеба.
— Поешьте, леди Илена, — Гэррик подвинул ко мне блюдо с сыром, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Вы его знатно умыли. Весь Кьельберг теперь только об этом говорить будет. Никто раньше не смел так лордов на место ставить.
Я выдавила подобие улыбки, но кусок в горло все равно не лез. Руки все еще дрожали. Арман не стал скандалить. Он сделал хуже: просто объявил мне войну.
После завтрака, который оставил после себя горькое послевкусие, я вернулась в лазарет. Тильда и Марта уже закончили уборку. Раненых, требующих постоянного присмотра, не осталось: последние двое, лечившиеся дольше всех, ушли в казармы еще вчера. И к счастью, никаких несчастных случаев в крепости не случалось. Так что как лекарь, я осталась не у дел.
Пустые койки со свежевыстиранным, хоть и сероватым от заношенности бельем, выглядели странно. Непривычно. Как оказалось, я успела едва ли не сродниться с тяжелым дыханием и стонами раненых. И теперь тишина лазарета казалась мне искусственной, словно декорация в театре.
Тильда и Марта, ставшие моими постоянными помощницами, постарались на славу: полы были выскоблены до белизны, на полках не было ни пылинки, а инструменты сияли начищенной медью. Но эта стерильность пугала. Пока здесь царил хаос, пока я металась между больными, у меня был «профессиональный щит». Работа не давала возможности думать о глупостях, выматывая до такой степени, что я приходила к себе в комнату, падала на кровать и проваливалась в черноту сна без сновидений. А теперь, когда лазарет превратился в безупречно чистый зал ожидания, я оказалась беззащитной перед собственными мыслями. Запах крови выветрился, уступив место запаху свежевыстиранного белья и резкому, горькому духу сушеной полыни, который теперь казался мне запахом тревоги. И сомнения и страхи нахлынули с новой силой.
Я пыталась занять себя делами. Проверила запасы мазей — их было достаточно. Пересчитала бинты. Перебрала пучки сушеной ромашки и мать-и-мачехи. Просто так, чтобы руки не бездельничали. Но мысли упорно возвращались к де Веру. Его поклон стоял перед глазами, как холодный росчерк пера на смертном приговоре. Что он делает сейчас? Сидит в своей башне? Пишет очередное донесение? Или уже успел «обработать» Марту?
Бывшая камеристка весь день старательно избегала моего взгляда, забившись в самый дальний угол лекарской. Она перебирала ветошь с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела ее жизнь, но я видела, как подрагивают ее плечи. Яд сомнений и ложных надежд, впрыснутый Арманом, бесспорно пустил в ней глубокие корни. И я не знала, как выкорчевать этот сорняк, не погубив саму женщину.
К середине дня я совсем извелась. Находиться в четырех стенах стало невыносимо. Безделье сводило с ума, стены давили, а запах трав начал казаться удушливым.
— Крэй, пойдем на воздух, проветримся, — позвала я, отбросив в сторону пустой мешочек из-под трав. — Иначе я здесь с ума сойду от тишины.
Ветеран, неизменно сидевший на своем табурете у входа, молча поднялся. Я накинула теплый плащ, и мы вышли во двор.
День давно уже перевалил за полдень, скоро должен был начаться обед. Но на улице все еще сияло солнце. Снег продолжал таять, превращая расчищенные дорожки в зеркальные ленты, по которым весело бежали ручьи. Отовсюду неслось звонкое: «Кап-кап». Это стекали капли с подтаивающих крыш и сосулек. Воздух был необычайно мягким, почти ласковым.
Сама не знаю зачем, но мы поднялись на одну из площадок западной стены. Отсюда открывался просто замечательный вид на горы: величественные, ослепительно белые под ярким синим небом. Хребет казался спокойным и мирным, словно и не таил в себе никакой угрозы.
И все же в этой белизне, в этом искрящемся на солнце льду было что-то пугающее, почти мистическое. Пики гор, острые и холодные, как клыки неведомого зверя, вонзались в небесную лазурь, а глубокие тени в складках ущелий казались бездонными провалами в иной, равнодушный к человеческим жизням мир. Глядя на этот монументальный покой, я чувствовала себя крошечной и уязвимой. Горы были очень красивы. Но красота хребта была мертвой: словно ослепительно чистый саван, скрывающий коварные трещины и ледяные ловушки. Казалось, горы просто позволяют нам на них смотреть, затаив дыхание, перед тем, как захлопнуть капкан.
Я оперлась ладонями о шершавый камень зубца, подставляя лицо солнечным лучам. Глаза сами собой закрылись.
— Крэй, — негромко позвала я, нежась на солнце. — Скажи, а когда в Къельберг приходит настоящая весна? Не такая, на один день, а настоящая? С травой, с первыми цветами в долине?
Ветеран не сразу ответил. Я услышала, как он тяжело переступил с ноги на ногу, и скрип его кожаного доспеха прозвучал неожиданно резко в этой тишине.
— Весна на Севере, леди, — дело долгое и паршивое, — прохрипел он. Его голос в этом чистом воздухе казался еще более надтреснутым. — Сначала горы должны сбросить с себя всю эту ледяную шкуру. А пока она висит на пиках — теплу веры нет. То, что вы видите сейчас... это не весна.
Я открыла глаза и повернулась к нему. Не то чтобы я сомневалась в словах ветерана. Просто что-то такое почудилось в его словах, что я пристально уставилась на лицо старого солдата. Крэй не смотрел на солнце. Его взгляд был прикован к далекой серой дымке, едва заметно проступавшей на самом горизонте, там, где пики гор врезались в небо. При первоначальном беглом взгляде на горы я ее не заметила.
— Погода чудесная, — признала я, пытаясь отогнать внезапно нахлынувшее предчувствие. — Даже дышится легче. Неужели это не повод для радости?
— Это тепло — обманщик, — Крэй покачал головой, и на его лице проступила суровая, почти суеверная серьезность. — В наших краях такие оттепели называют «вздохом бездны». Старики говорят, что небо просто набирает воздух в грудь, чтобы потом выдохнуть его со всей яростью. Обычно такая тишина бывает перед самыми страшными бурями. Настоящими черными вьюгами.
Я поежилась, хотя солнце по-прежнему грело спину.
— Хотите сказать, скоро все изменится?
— Скоро здесь будет белый ад, — ветеран снова посмотрел на горы, потом сплюнул со стены. — Ветер с гор спустится такой, что камни из стен вырывать будет. В такой буран никакая магия не спасет. Все живое забивается в щели и молит богов, чтобы крышу не сорвало. — Крэй замолчал на мгновение, и я увидела, как его пальцы судорожно сжались на рукояти меча. — Только бы лорд Грейвс успел вернуться назад до того, как небо закроется, — тихо добавил он, и в его голосе прорезалась неприкрытая тревога. — Если буря застанет их в горах... там негде прятаться. Там только лед и смерть. А магия лорда... против такой вьюги и она может оказаться бессильной. Природа Севера сильнее любых драконов, когда она в ярости.
Я еще раз посмотрела на сияющие вершины. И они неожиданно показались мне оскаленными зубами огромного зверя, который просто притворяется спящим, выжидая удобный момент. Светлое утро Кьельберга внезапно потеряло все свое очарование. Теперь каждый ручеек, весело журчащий под ногами, казался мне тиканьем часов, отсчитывающих время до катастрофы.
— Он успеет, Крэй, — сказала я, скорее убеждая себя, чем его. — Он должен успеть.
Ветеран ничего не ответил, но его молчание было тяжелым, как могильная плита. Мы стояли на стене, двое людей в золотых лучах заходящего солнца, а с севера уже тянуло едва уловимым, но убийственным холодом грядущей бури.