26. Утро

Сознание возвращается ко мне медленно, как сквозь толщу теплой, бархатистой воды. Первое, что я чувствую, тепло. Всепроникающее, глубокое, уютное тепло, исходящее от большого, твердого тела, к которому я прижата.

Я лежу на боку, спиной к Эрику, а он обвил меня рукой, его ладонь лежит на моем животе, прижимая меня к себе так крепко, будто боится, что я испарюсь с рассветом. Его ровное, глубокое дыхание щекочет мне ухо и шею, и этот ритмичный звук невероятно успокаивает.

Я не открываю глаза сразу, позволяя ощущениям наполнить меня. И тогда я замечаю это. Боль. Та самая, жгучая, разъедающая боль от метки истинности на моей лопатке… она притихла. Она не исчезла полностью — я все еще чувствую ее, но ее острые, ядовитые когти больше не впиваются в мою плоть и душу.

Вместо этого метка излучает ровное, теплое, почти золотистое свечение, которое я чувствую кожей спины. Она успокоилась. Насытилась. Его близость, наша близость… она подействовала на нее как бальзам.

И тогда воспоминания накатывают на меня, не яростной волной, а медленным, мощным приливом.

Его губы. Его руки. Его шепот.

Та невероятная, всепоглощающая страсть, смешанная с такой пронзительной нежностью, на которую я, казалось, была уже неспособна. Я думаю о своем бывшем, о том человеке из моего старого, серого мира. Наши интимные отношения были… функциональными.

Быстрой разрядкой напряжения, взаимным использованием тел, за которыми следовало чувство пустоты и легкого стыда. Никакого шепота, никакого восхищения, никакого желания растянуть момент, раствориться в нем. Он брал то, что хотел, и я, в свою очередь, делала то же. Это было похоже на прием безвкусной пищи — ты утолял голод, но не получал удовольствия.

С Эриком… с Эриком все было иначе. Это было похоже на пир. На открытие нового, ослепительного континента ощущений. Каждое его прикосновение было не просто лаской, а вопросом: «Тебе нравится? Позволь мне показать тебе еще».

И его собственное наслаждение… оно было не эгоистичным, а разделенным. Он пил мои стоны, как нектар, и его торжество, когда я теряла контроль, было торжеством дарящего, а не захватчика.

Я осторожно, чтобы не разбудить его, прижимаюсь спиной к его груди чуть сильнее. Он издает во сне довольный звук и инстинктивно притягивает меня еще ближе, так что я полностью утопаю в его объятии.

Это обладание, но обладание, которое оберегает, а не ограничивает. И это противоречие сводит меня с ума.

Он шевелится за моей спиной, его дыхание сбивается. Я чувствую, как он просыпается. Сначала его рука на моем животе слегка сжимается, затем его губы касаются моего плеча, моего затылка, в немом вопросе.

— Ты не спишь, — его голос хриплый ото сна, и от этого мурашки бегут по моей коже.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом.

В полумраке комнаты, в мягком свете, пробивающемся сквозь тяжелые шторы, его изумрудные глаза кажутся темными, почти черными, но в их глубине все так же тлеют угольки.

— Нет, — тихо отвечаю я.

Он смотрит на меня, изучая мое лицо, и я вижу, как в его взгляде расцветает та самая, невыносимо нежная улыбка, которая сводит меня с ума.

Он не говорит ничего. Он просто наклоняется и целует меня. Медленно, глубоко, со вкусом. Это поцелуй пробуждения, поцелуй обладания, поцелуй… чего-то большего, чего я боюсь назвать.

— Боль утихла? — шепчет он, отрываясь и касаясь пальцами того места на моей спине, где скрывается метка.

Я киваю, не в силах солгать.

— Да. Стало… легче.

— Наша связь укрепляется, — в его голосе слышится удовлетворение. — Она должна подпитываться, Камилла. Регулярно. Чем сильнее она станет, тем больше силы она будет давать тебе взамен.

Его руки снова скользят по моему телу, но теперь его прикосновения другие — нежные, ленивые, полные утренней неги. Он ласкает мою спину, бедра, грудь, как будто заново узнавая каждую линию, каждую кривую.

И мое тело, предательское, отзывается на каждое прикосновение тихим гулом пробуждающегося желания. Я закрываю глаза, позволяя этому чувству овладеть мной, тону в этой ласке. Это так просто.

И именно в этот момент, когда я почти готова сдаться полностью, из самых темных уголков моего разума выползает холодная, цепкая тень страха. А что будет, когда они узнают?

Этот вопрос обжигает меня изнутри сильнее любого его поцелуя. Вся эта идиллия, эта страсть, эта нежность… она построена на песке. Они думают, что я просто их Истинная. Они не знают, что я — Хладная, последняя из тех, кого их предки стремились стереть с лица земли.

Что будет, когда Рейнар, с его неукротимым пламенем, почувствует лед в моих жилах? Что будет, когда Эрик, чьи ласки так горячи, обнаружит, что может прикоснуться к истинной, не скрытой сути моей силы?

Они сожгут меня. Они не оставят от меня и пепла.

Мне нужно выбраться отсюда. Мне нужно пространство, чтобы подумать. Мне нужен мой дом. Мои лимонные сады. Мой привычный, пахнущий цедрой и землей мир, где я все еще могу быть собой, а не той, кем они хотят меня видеть.

Я открываю глаза. Эрик смотрит на меня, его взгляд затуманен желанием и утренней ленью.

— Мне… мне нужно домой, — говорю я, и мой голос звучит слабее, чем я хотела бы.

Он замирает, его ладони останавливаются на моих бедрах.

— Домой?

— В мои сады, — уточняю я, стараясь вложить в голос твердость. — У меня там работа. Дела. Я не могу просто… остаться здесь.

Он смотрит на меня долго и пристально, и я вижу, как в его изумрудных глазах пробегает тень. Не гнева, а… разочарования? Недопонимания?

— Это твой дом теперь, Камилла, — говорит он тихо, но твердо. — Здесь, с нами. Твои сады никуда не денутся. О них позаботятся.

— Но это не ТОТ дом! — вырывается у меня, и я отодвигаюсь от него, садясь на кровати и натягивая на себя шелковое покрывало, словно оно может защитить меня от его пронизывающего взгляда. — Это дворец. Это золотые клетки и придворные церемонии! А у меня есть жизнь! Производство! Я не могу все бросить!

Он садится рядом со мной, его обнаженное тело кажется еще более мощным и внушительным в сером свете утра.

Он не пытается меня обнять.

— Твоя жизнь изменилась, Камилла. С того момента, как ты стала нашей. Ты пытаешься цепляться за прошлое, которое больше не существует.

— А что, по-вашему, мне делать? — в моем голосе слышны нотки отчаяния. — Сидеть в этих позолоченных покоях и ждать, когда ты или твои братья соизволите посетить меня? Вышивать крестиком? Это не я!

Эрик смотрит на меня, и вдруг его лицо озаряет понимание. — Ах вот оно что, — он произносит тихо. — Ты боишься потерять себя.

Его слова попадают точно в цель. Да. И этого я тоже боюсь.

— Ты ничего не потеряешь, — говорит он, и его голос снова становится нежным. Он протягивает руку и касается моей щеки. — Ты приобретешь. Новую силу. Новое положение. Новую цель. Мы не хотим ломать тебя, Камилла. Мы хотим… построить тебя заново. Вместе с нами.

— А мои лимонные сады? Мое производство? — упрямо спрашиваю я.

Он улыбается, и эта улыбка заставляет мое сердце сжиматься.

— Твои лимонные сады станут королевскими. Твои товары — достоянием двора. Ты думаешь, мы позволим такому таланту пропасть? Ты будешь заниматься своим делом. Но на другом уровне. С другими ресурсами.

Его слова звучат заманчиво. Слишком заманчиво. Но они не стирают моего страха.

— А если я скажу «нет»? — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. — Если я просто встану и уйду?

Его улыбка гаснет. В его взгляде появляется та самая, древняя, драконья серьезность.

— Тогда метка снова начнет пожирать тебя, пока ты не сгоришь до тла…

Он произносит это без злобы, без угрозы. Как констатацию факта. И это пугает больше всего.

Он снова ложится, подтягивает меня к себе и прижимает к своей груди. Его сердце бьется ровно и мощно под моей щекой.

— Отдохни, — шепчет он. — Подумай. Никто не торопит тебя. Но помни… твое место здесь.

Я закрываю глаза, прижимаясь к его горячей коже.

Внутри меня бушует буря. Страх и желание. Тоска по дому и головокружительная тяга к тому, что он предлагает. И ледяное знание правды, скрытой в моей крови. Я заперта. В самой красивой тюрьме на свете. И мой тюремщик… мой тюремщик целует меня в макушку…