Глава 18

Я выходила из воды, подгоняемая волнами, которые опять так красиво целовали ажурной пеной берег. Шла, тяжело дыша, с мокрой, прилипшей к телу белой сорочкой, насквозь пропитанной морем, злостью и упрямством.

Меня трясло, но не от холода: стояла жара, вечер был тёплым, а воздух густым, как мёд. Только внутри что-то подрагивало, будто я только что прошла сквозь магический шторм, который всё ещё не покинул моё сердце.

Я собирала вещи быстро и раздраженно. Рубашку я натянула прямо на мокрую кожу, не заботясь о том, где она прилипнет, где перекрутится. Я не хотела комфорта.

Я хотела забыть.

И именно с этой злостью, не глядя ни на кого, я направилась к бару, к эпицентру света, смеха и шума, в котором давно плавилась Ева. Я услышала её задолго до того, как увидела: у подруги был весёлый и заразительный смех, который было легко узнать.

Она чувствовала себя прекрасно. Особенно в компании обаятельного мага, чьи пальцы уже успели обжиться на спинке её стула.

Когда я подошла к барной стойке, завешанной по периметру светящимися лентами, Ева застыла, не донеся до губ коктейль. Я не знала причин: это потому, что я выглядела как мокрая кошка с растрёпанными волосами? Или же из-за ещё более растрёпанных чувств, заставляющих мои глаза сверкать в отблеске ламп?

— Заплыв не удался? — с усмешкой на губах спросил блондин, вольготно опираясь рукой на барную стойку и тоже оценивая моё взвинченное состояние.

Его ухмылку я стёрла тем, что нагло забрала его пойло и махом выпила рюмку чего-то обжигающего, злого и приятно-отвратительного.

— Жадина. Не подавись.

— И не подумаю. Ещё есть?

Бармен, судя по выражению лица, колебался между восхищением и непониманием. Я смотрела на него с самой широкой, самой наглой улыбкой из всех, что у меня были, и тянулась за бутылкой.

— За его счёт.

И, отсалютовав ему, сделала глоток с горла.

Сначала один — за гнев. Второй — за гордость. Третий… какая, в сущности, уже разница, за что пить?

Блондин, не произнося ни слова, чуть наклонил голову, словно разглядывал живописную картину. Глаза блестели от интереса, но он, конечно, ничего не сказал. Марк просто смотрел с тем характерным выражением, с которым наблюдают за хищником, соскользнувшим с цепи.

Но вмешался не он, а Ева. И это стало неожиданностью.

Словно сработал какой-то древний, инстинктивный женский механизм защиты подруги от самой себя. Она, не сказав ни слова, мягко вытянула бутылку из моих рук на четвёртом глотке, будто уговаривала котёнка перестать точить когти.

— Что с тобой, Адель? Ты же никогда не любила пить.

Тон подруги был лёгкий, почти шутливый, но за ним так явно стояла та забота, которая заставила меня поморщиться, но признать: это был не выход.

Только глядя на приближение живого шторма, который каким-то неведомым образом так легко привёл себя в порядок, я невольно начинала завидовать невозмутимому виду Данте.

Словно и не было этого погружения в пучину, словно не было боя, не было горячих поцелуев и ещё более горячей злости. Он снова был невозмутим. Даже волосы высушил и одежду в порядок привёл, мерзавец. Вплоть до застёгнутых пуговиц на рубашке. Хотя я точно помнила, как рвала их с остервенением.

Только вот я всё равно фыркнула и, повернувшись обратно к Еве, произнесла:

— Ты танцевать пойдёшь со мной или как?

Ева удивлённо вскинула бровь, но уже через секунду вскочила со стула с такой решимостью, будто её позвали на дуэль.

Улыбка на моём лице стала хищной и предвкушающей. И мы не просто ушли, а сбежали на танцпол. Туда, где царила музыка, белый песок и удивительно звёздная ночь.

Парочки, что толпились на песке, тесно прижимаясь друг к другу и двигаясь в такт под ритмичный стук барабанов, с ухмылками косились на нас двоих. Ведь я иронично изображала местного сердцееда, с плавными, широкими движениями и нескрываемой наглостью в каждом шаге.

Подруга хоть и недоумевала вначале, но потом пляж стал сотрясаться от её громкого, заливистого хохота.

И всё же…

Даже несмотря на то, что я сбежала, я зачем-то оставила подслушивающий маячок у бара, куда всё-таки пришёл синеволосый маг. Блондин встретил его с той самой бутылкой и неизменной улыбкой на губах.

— Смотрю, улов не удался? Даже вон цапнули слегка. И с каких пор местные русалки научились кусаться?

Данте лишь бросил на меня пронзительный взгляд агатовых глаз, подлавливая на шпионаже, и, пока я поспешно отворачивалась, делая вид, что мне совершенно всё равно, он легко уничтожил жучок за секунду.

Потому я не услышала, что он сказал Марку, но видела, как после маг забрал у него бутылку и сжал её в руке так, будто удерживал не напиток, а повод не сорваться. Его губы двигались сдержанно, но тон, с которым он что-то произнёс, не оставлял сомнений — это была не шутка.

По губам я читать не умела и не хотела учиться. Оттого я быстро потеряла к парням интерес и вновь переключилась на улыбчивую подругу.

Мы смеялись и танцевали. Дышали этим густым воздухом, в котором смешались специи, костровый дым и соль прибоя. Музыка становилась ритмичней, звёзды — ярче, небо — ниже. И, расслабившись, мы просто наслаждались начинающимся штормом, что бесновался в эту ночь вместе с нами.

Эти танцы на белом песке, который так настырно лип к босым ногам, венок из ромашек на голове и приторно-сладкое счастье отпечатались в памяти яркими вспышками удовольствия. Они возносились вверх вместе с искорками горящего костра, что освещал нам эту бархатную ночь.

И не хотелось ведь большего в тот вечер.

Только нарочитая ветреность, которой правили смешливые бесы внутри меня, выпущенные мной по глупости наружу. Хотелось только ускользающих осколков лета: пьяного воздуха, обугленного песка под босыми ступнями и глупого смеха, что рождался с полувзгляда и цеплялся за губы, как соль с краешка стакана.

И этот смех стал только ярче, только звонче, когда Марк вдруг ворвался в наш с Евой танец. Парень вплёл себя в нашу компанию легко и без усилий, танцуя сразу с нами обеими с ловкостью и завидной грацией, заставляя нас двоих кружиться на том песке, как огонь и ветер.

Подруга едва ли не взвизгнула от восторга, когда Марк синхронно закрутил нас по кругу так, что в итоге этого па мы обе оказались в объятиях мага. Я смеялась в унисон с друзьями громко и искренне, точно не была приговорённой к смерти. Точно прямо здесь и сейчас было достаточно просто жить, не думая о том, что неизбежно должно было случиться вскоре.

Вот только я знала: это веселье не могло длиться вечно.

Потому что музыканты, точно подчиняясь негласному приказу, сменили безумный темп на нежную, тягучую мелодию, драматично меняя палитру танца, в котором больше не было места троим.

И я, отшутившись про охоту на миленького бармена, поспешно оставила Марка с Евой вдвоём. Судя по их долгим, смущённым взглядам и блеску в глазах, эта ночь вскружила голову не только мне. Бедная подруга смущалась дико, почти умоляла меня остаться, но я лишь виновато вскинула руки вверх и тут же устремилась прочь, желая раствориться в танцующей толпе горожан.

Но меня, конечно же, на пути ждала новая ловушка.

Я хотела нарочито нагло задеть его плечом, проходя мимо. Ведь этот наш чёртов взгляд глаза в глаза, тёплый свет ламп и его бесстыдная ухмылка на губах — всё это выводило меня из себя.

Но Данте, естественно, даже мой подлый удар принял с абсолютным пониманием. Маг нежно перехватил мою руку на ходу, плавно развернул, и я уже открыла рот, чтобы рявкнуть ему в лицо нечто злостное, но… он сработал на опережение, сказав всего одну простую фразу:

— Я хотел извиниться.

Мой шок сжёг на корню все заготовленные ядовитые слова, которые так и вертелись на кончике языка. Вместо этого я напрочь потеряла дар речи, захлопнула рот и настороженно ждала продолжения.

Данте не был дураком, чтобы терять такой момент. Он сделал шаг ко мне и заговорил тихим, проникновенным голосом, аккуратно, почти бережно снимая с меня один защитный слой за другим:

— Прости, что притащил тебя в Академию, когда ты была против. Я правда хотел дать тебе выбор, но твоя травма не оставила мне выхода.

Пауза. И тихое признание в слабости, за которой таилась сила, ведь он смог признать нелицеприятную правду:

— Я не знал, как ещё мог помочь, не приведя тебя к наставнику. Без него ты бы восстанавливалась месяцами. — Он едва заметно поморщился. — Но… его помощь всегда имеет цену. Прости, что тебе придётся заплатить её и пройти курс в Академии. Обещаю тебе помогать на каждом из его этапов.

Тугая струна напряжения внутри меня ещё звенела, пока я неотрывно смотрела в его чёрные, такие пугающе честные глаза, которые ни на миг не разрывали нашего тяжёлого взгляда. Но вслух я всё же выдавила лишь один, до неприличия сухой вопрос:

— Это всё, за что ты хотел извиниться?

Моя вскинутая вверх бровь недвусмысленно намекала на украденный поцелуй. И Данте усмехнулся одним уголком губ, а после его рука неожиданно нежно обхватила мои пальцы, нагло переплетая их со своими, будто так и должно было быть с самого начала.

— Только за то, что не пригласил тебя на танец раньше, — низким, почти мурчащим тоном произнёс этот бессовестный нахал. — Потанцуешь со мной, Эдельвейс?

Мой рот кривился в попытке произнести «нет», но тело предательски не слушалось. Сердце забилось чаще, а пальцы даже не попытались вырваться. Тогда я с раздражением поняла: битву за собственное достоинство я в этот момент проигрывала не там, где рассчитывала.

— Я всё ещё зла на тебя, так что отдавлю тебе все ноги, — хмуро предупредила я, хватаясь за последнее оружие — мелкую мстительность.

И Данте, читая по моему лицу все оттенки противоречивых чувств, лишь тихо засмеялся и плавно притянул меня ближе, стирая расстояние между нами до опасного минимума.

— Обещаю не жаловаться, если ты растопчешь мои ноги вместе с моим сердцем.

Я смутилась, но всё же моя рука взлетела ему на плечо. Близость позволила мне спрятаться от его взгляда. Я увела глаза в сторону, к толпе, к свету, но ни один из этих образов не смог отвлечь меня от того факта, что я почти прижималась к нему. И несмотря на людей вокруг, наш танец обернулся изолированным островком опасной близости, куда никто другой не посмел вмешаться.

Однако взгляд всё равно невольно приковался к другой паре, которую я различила лишь мельком сквозь чужие силуэты. Танец Евы с Марком разительно контрастировал с нашим танцем с Данте. Ведь они тихо о чём-то безостановочно перешёптывались, смеялись и практически светились изнутри от тех чувств, которые были опаснее любого шторма.

— Я на твоё сердце не претендую, Данте, — отрезала я, но, подумав, добавила: — Разве что на сердце Марка, если он осмелится морочить Еве голову. Тогда я, возможно, вырву его собственными руками.

Данте тоже взглянул в сторону зарождающегося романа, где сама ночь, словно сговорившись, невольно подталкивала их друг к другу, очень тонко и незаметно сплетая их пальцы, тела и горячие вздохи.

— Ты так говоришь, потому что кто-то однажды разбил твоё? — тихо, но остро прозвучал его вопрос, вспарывая между нами толстую стену из привычных поверхностных диалогов.

И это должно было бы меня оттолкнуть, но в голове почему-то мигом пролетели все сотни предупреждений Матери: её сказки-страшилки об ужасах и непомерной цене любви, её личная и острая неприязнь к мужчинам, которая неизбежно оставила на мне свой глубокий, незаживающий след. И потому, горько усмехнувшись, я зачем-то созналась ему:

— Моё сердце всегда было неприкосновенным. А твоё?

Я действительно совершенно случайно наступила ему на ногу в тот момент, когда всё-таки рискнула вскинуть на него взгляд из-под длинных, дрожащих ресниц. Данте улыбнулся шире, как будто именно этого и ждал, и спокойно ответил:

— Не могу похвастаться тем же, но… Я не жалею об этом. Ведь что такое море без волн?

— Милый бассейнчик, который предпочтёт большинство?

В ответ на мою колкость маг резко закружил меня и опасно наклонил в танце так, что моя шея невольно откинулась назад, а мир на мгновение перевернулся. Он выдержал напряжённую паузу, позволив мне прочувствовать хрупкость этой позиции, а затем вернул меня в вертикальное положение лишь для того, чтобы прижать к себе ближе.

— К чёрту это мелководье. Либо всё, либо ничего.

Теперь я уже нарочно, с откровенным наслаждением наступила ему на ногу, не отводя взгляда от его близких, почти неприлично тёмных глаз, и с зубастой улыбкой произнесла:

— И ты даже не боишься утонуть, храбрец?

Данте коротко хмыкнул и в следующую же секунду молниеносно подхватил меня чуть ниже талии, легко поднимая вверх. Мир на миг опасно качнулся, земля ушла из-под ног, а он спокойно продолжил двигаться, будто именно так и задумывался танец — удерживая на весу партнёршу одной рукой и нагло лишая её столь заманчивой возможности и дальше оттаптывать его ноги.

— Скорее я из тех, кто с улыбкой пойдёт ко дну.

Ему явно нравилось то, что я и не думала в этот раз вырываться из его рук. А мне нравилось не думать о том, что эта ночь могла закончиться.

— А я боюсь, — тихо созналась я, — Хотя, знаешь, Мать мне даже разрешила «заплыть за буйки», но… я всё равно думаю, что она запрещала мне это прежде не без причин.

Я заплела правду в странные метафоры, которые заставили меня саму запнуться и рассмеяться, ведь это отчасти звучало глупо после того, как мы с ним оба недавно побывали на дне. Только жаль, что в моём смехе не было веселья. Там была лишь мелкая морская соль, посыпанная на открытую рану.

— А разве под силу кому-то запретить любить? — спросил Данте впервые прямо, назвав вещи своими именами.

Его взгляд отчаянно пытался прочесть меня между строк, но он не мог, не зная всей моей истории, которую я не собиралась ему рассказывать.

Потому я ухмыльнулась так, как обычно улыбаются пьяные, глупые и по уши влюблённые девушки. И пальцы, не зная, что им так нельзя, бездумно прокатились по кромке синих волос, порождая мурашки на его шее, но в эбонитовых глазах —осторожность.

— Она может и не такое, — протянула я и на миг, кажется, потеряла грань честности между нами, ведь добавила: — Я даже думала взять тебя на роль того, кого могла бы утащить в эту бездну, но… передумала.

Похоже, я только сильнее запутала мага. Он даже остановил танец, словно музыка внезапно стихла только для нас двоих, вскинул иронично бровь, но за этим жестом не смог спрятать ту глубокую серьёзность, что прорезалась в голосе:

— И почему же, могу узнать?

Это был момент, когда моей короткой сказке пришёл закономерный конец. В следующую секунду я поймала взгляд Евы с Марком: они уже направлялись в сторону бара, хихикали и откровенно косились в нашу сторону с нескрываемым удивлением.

Они стали той причиной, которая заставила меня вспомнить о мнимых нормах приличий и осторожно соскользнуть с рук мага, который по-прежнему не желал отпускать меня без ответов. Оттого я вздохнула тяжело, но всё же сказала:

— Разве не очевидно? Я не хочу тащить тебя за собой, Данте.

— Тащить куда, Эдель?

И, признавая свою слабость и неизбежные изменения в себе, я так легко и просто сказала вслух о самом страшном:

— Во Тьму, конечно же.

Слова повисли в воздухе, застыли между нами. И всё внутри меня замерло, как перед грозой, пока я ждала его ответа, считая удары собственного сердца вместо тактов музыки, но… Данте, к моей тихой, горькой радости, вновь воспринял мой ответ за метафору. И слава Тьме за это.

Маг лишь мягко покачал головой, как человек, который упрямо верил в свою правду, и на выдохе произнёс:

— Тьма, свет, бездна… — он чуть наклонил голову, внимательно изучая каждую чёрточку моего лица. — Жизнь, Эдель, состоит из полос: чёрное на белом, белое на чёрном. Никакой мрак не бывает беспросветным, и никакой свет не может существовать без теней. Так что не так важно, куда идти. Важно — с кем.

Мне отчаянно хотелось рассмеяться и сказать, насколько же чудовищно он заблуждался, но… я лишь опустила взгляд вниз, поджала губы, осторожно разорвала цепи его рук на талии и согласно кивнула, желая скорее закончить диалог, который обречён был с самого начала зайти в этот тупик.

Но я знала наверняка: то, в чём я не смогу признаться ему вслух, ещё не раз будет мне сниться. Потому что в глубине, там, где скрывались желания, которые страшно озвучить, я действительно хотела верить, что он был прав. Что где-то в этой бескрайней, вязкой темноте была щель.

Просвет. Искра. И выход.

Проблема была лишь в одном: я не была столь наивна, чтобы верить в спасение. Я знала: от Тьмы не убежать, ведь она — внутри.

Только Данте, не знавший этой правды, всё равно так непростительно красиво улыбался мне и, не отпуская моей руки, тихо сказал:

— Идем.

А после утащил меня туда, где свет.