Глава 20

— Эдель, стой! — рык разрезал воздух, будто хлестнула плеть.

Лиам сорвался с места и в следующую секунду врезался в меня в тот самый момент, когда я уже распахнула дверь в коридор, но замерла, словно ударившись лбом о невидимую стену.

Потому что там, прислонившись к колонне, стоял Данте. И, видимо, ждал он меня давно. Я встретилась взглядом с чёрной бездной, смотревшей на меня из-под сбившейся на глаза синей чёлки. И это ударило меня сильнее, чем все самые жестокие заклятия моего новоиспечённого учителя за прошедший урок.

— А вот и поручившийся за тебя командир явился. Как неожиданно, — прошипел за спиной Лиам, отодвигая меня в сторону.

Только он руки на груди от чего-то скрестил, ненамеренно защищая грудную клетку от удара. Ведь даже он не мог спокойно выдерживать этот мрачный взгляд Данте, пронизывающий насквозь.

Я же лишь сделала вдох, собираясь сказать хоть что-то, но тут же сдулась, осознав: он ведь мог прекрасно подслушать каждое слово, прозвучавшее в тренировочном зале. И в этом я даже не сомневалась, ведь отрешённость и задумчивость Данте была очевидна. Сейчас он явно не был настроен на то, чтобы потакать чёрному магу.

— Ты свободен, Лиам. Я сам провожу её на обед.

Тон — не просьба. Приказ. Тот, что не обсуждают, а выполняют. И пусть рыжий маг не дёрнулся, не опустил взгляда, я всё равно почувствовала тень его неуверенности.

— Как хочешь, но знай: к вечеру я жду девчонку обратно. Мы ещё не закончили, Эдель.

Чёрный маг бросил на меня последний тяжёлый взгляд, а после развернулся и ушёл прочь, громко чеканя шаг. Он оставил лишь ворох вопросов, которые поселились в моей голове: что, чёрт побери, ещё было нужно от меня этому снобу?

Но дикое урчание в животе напоминало о том, что, если я не дам должного топлива мозгам, они точно не станут работать лучше.

Данте перехватил мой взгляд и едва заметно усмехнулся, когда этот рёв стал громче мыслей. Проигнорировав выпад Лиама, он лишь молча кивнул в противоположную сторону, зовя вновь за собой. А я, задрав подбородок, уверенно двинулась за ним, оправдывая себя тем, что шла лишь по зову желудка.

Вот только комната, в которую меня привёл маг, с обычной столовой не имела ничего общего. Это было куполообразное помещение с белыми гладкими стенами, переливающимися, будто в них прятались капли растаявшего стекла. Всё походило на игру света в хрустальной шкатулке — завораживающе красиво.

В центре стоял маленький, уютный столик на двоих, к которому Данте подошёл и молча отодвинул мне стул, приглашая сесть. И в ответ во мне вспыхнуло раздражение. Хотелось прорычать, что я в этом не нуждаюсь, а это всё лишнее.

Но в горле застрял ком. Потому что подобного для меня никто и никогда не делал. И я с трудом, но проглотила его, позволив себе молча опуститься на стул.

А стоило лишь приподнять крышку подноса, как всё моё раздражение унёс аромат, оглушающий, как выстрел: жареная птица с корочкой, пропитанной травами, с оттенком специй и мёда, такая сочная, что слюнные железы взбунтовались и устроили потоп.

И пока я пребывала в гастрономическом припадке, Данте и не пытался со мной заговорить, молча наслаждаясь своей порцией. Однако мои глаза всё равно то и дело предательски цеплялись за линии его изломанных вен, спускались ниже, к пальцам, что ещё вчера сжимали меня под водой, в том поцелуе, который не выжечь было даже кислотой.

Ведь память — такая тварь. Её не удалось задушить никакими способами.

И вот теперь мы снова сидели друг напротив друга и молчали, будто и не было ничего. Только между нами словно кто-то плеснул горючее. Стоило лишь бросить спичку — и сгорело бы всё дотла: стол, ложная вежливость и стены этой лощёной Академии.

Я, медленно доедая десерт, понимала: диалог неизбежен. И Данте явно вынуждал меня поджечь этот напалм первой.

— Так как прошла вчерашняя вылазка в лес? Всю нечисть уничтожил? — бросила я с ленивым сарказмом и чуть подалась вперёд, опираясь локтями на край белоснежного стола.

Синий лёд глаз столкнулся с обсидиановым спокойствием напротив.

— Всех не победить, Эдель. Да и не нужно. Ради баланса в мире должны существовать и Свет, и Тьма. Помнишь?

Моя усмешка значила лишь то, что я знала ту, что осмелилась бы с ним поспорить на эту тему. Однако я — не Она. И оттого я могла лишь красноречиво возвести глаза к сияющему потолку, выражая всё, что думала по этому поводу.

— Не веришь мне? — усмехнулся он так, словно только этого и ждал. — Тогда идём. Я хочу кое-что показать.

Данте поднялся первым и, не дожидаясь ответа, молча протянул руку и снова сбил меня с толку этим странным выбором, который он предлагал: я ведь могла и не пойти, но… Несмотря на все попытки сохранять дистанцию, быть холодной и удерживать равновесие, всё рушилось, как карточный домик на ветру, в тот момент, когда я просто положила свою руку в его.

И пока мы двигались по коридорам Академии, я медленно осознавала истину, которую уже нельзя было отрицать: что-то действительно изменилось между нами.

Словно эта близость, рождённая из наслаждения и боли ночи моего Становления, о которой мы молчали, вдруг обрела вес. И то, что вчера я душила в себе с яростью зверя, пойманного в капкан, сегодня, как цветок, пробивалось сквозь трещины камня — живое, упорное — и не собиралось умирать.

И стоило мне подумать, что, может быть, всё это чувствовала не только я одна, как реальность ударила хлёстким порывом звука. Мы вошли в огромный зал, и он почти оглушил меня гулом голосов и звоном посуды. Внутри всё пульсировало, вибрировало и дышало самой жизнью.

Данте остановился на верхнем ярусе лестницы, на небольшом балконе, откуда открывался почти панорамный вид на весь обеденный зал Академии. Хотя с этого ракурса мир под нами казался театром, сцена которого была уставлена длинными рядами столов, а все актёры — в исключительно унифицированной одежде чёрного цвета.

Но стоило лишь приглядеться, как различия между столами всё же проступали: они были спрятаны в деталях, в цветных лацканах и манжетах на рукавах, словно в метках их принадлежности к определённым кастам.

Зелёные — очевидно, королевские маги. Местные щёголи, которые считали себя лучше других. Они всегда носили свои цвета с вызовом, как знамя привилегии.

Синие — стражи порядка. Их натаскивали на знание прав и подавление мятежей среди горожан. Казалось, им нельзя было улыбаться или думать самостоятельно.

Красные — боевые маги. Те, кто готовились к военной службе в армии на передовой с нечистью. Именно к ним и относился Данте.

Серые — молчаливые фанатики магии. Учёные, живущие в мире формул, рун, слоёв реальности и первооснов хаоса.

А также белые — медики, которые спасали шкуры всех остальных, когда их учёба шла не по плану.

И всё это было точно огромным лоскутным покрывалом из человеческих судеб и магии. Почти абсурдно идеальным, как будто кто-то пытался доказать хаосу, что его можно подчинить.

И всё же, несмотря на гул толпы внизу, моё внимание сразу зацепилось за открытые куполообразные балконы вдоль стен, откуда за всем происходящим зорко наблюдали преподаватели. И, к своему глубокому раздражению, я даже заметила рыжий всполох огненных волос. Чёрный маг спокойно сидел и перекидывался фразами с соседом за резными перилами ограждений.

В отдельной ложе находился ректор. Холодный, собранный и бесстрастный, он заметил нас в тот же миг, как мы появились, но удостоил всего одним взглядом, а после быстро потерял к нам интерес.

И хоть моё внимание в тот момент было прочно приковано именно ко второму этажу, Данте всё же слегка скорректировал фокус:

— Не туда смотришь, — произнёс маг негромко, будто между делом.

В следующий миг он тихим знакомым жестом рун окутал нас куполом защиты от прослушивания. И осторожность это была или привычка, я не знала, но он тут же продолжил уже привычным тоном:

— Я привёл тебя сюда не ради них. Посмотри в зал и скажи, что ты видишь.

Нахмурившись, я всё же повернула голову, позволяя взгляду вновь скользнуть по толпе, где каждый был движущей частью одного механизма. И всё же слишком быстро всё начинало казаться одинаковым. Я выдохнула, собираясь ответить что-то вроде «Студенты, столы, обед», как вдруг в поле зрения вспыхнул знакомый оттенок — тьма ауры, вязкая и густая, точно смола. А рядом ещё одна. И ещё.

Моё внимание цеплялось за них почти рефлекторно, как зверь ощущает родственную жилку в хищнике напротив. Среди сотни студентов здесь был всего десяток, но всё же тёмных магов и ведьм. Таких же, как Лиам. И таких же, как я.

— Чёрных магов куда больше, чем я могла себе представить… — тихо, почти для самой себя произнесла я, не отводя взгляда от двух фигур в дальнем ряду.

Они заметили меня почти в ту же секунду. Один из них, южанин с блекло-серыми глазами, что-то шепнул товарищу. Тот кивнул, и оба взглянули на нас. Всё ещё незнакомые, маги уже понимали, кто я.

— И заметь, что они полноправные студенты Академии. Часть системы, которой они сами решили быть, — негромко продолжил Данте, пока взгляд его всё ещё был направлен куда-то в зал. — Теперь понимаешь, о каком балансе я говорил?

Со скрипом, но Данте, казалось, заставил со скрежетом сдвинуться с места те непоколебимые устои, которые я впитала с молоком матери.

Получается… всё, чему меня учили, — ложь?

Простая и наглая ложь, которую повторяли мне с таким убеждением, что я и не думала сомневаться. Ложь, в которой каждое слово звучало как приговор:

«Ты не такая, как они. Тебе нигде не будет места среди людей. И ты поплатишься за свою наивность, если решишь довериться им хоть раз».

Эти слова эхом отдавались в голове, как древнее проклятие, которое так и не сняли. И пока я стояла у перил, невольно опираясь ладонями на холодный металл, взгляд сам собой скользил по залу, наполненным до краёв жизнью. Той жизнью, которая казалась мне запертой за зеркальной стеной.

И, может быть, всё это время я держала ключ от свободы в собственных руках, но боялась им воспользоваться. Может быть, я сама посадила себя на цепь. Сама убедила себя, что так безопаснее. Сама поверила, что, если не откроешься, тебя не предадут. Что, если будешь той первой, кто отвернётся, не так будет больно, когда отвернутся другие.

И эти убеждения медленно рушились, когда я наблюдала за тем, как двое парней — светлый и чёрный маг — так упоительно хохотали вместе над какой-то глупой шуткой.

И всё же было в этом что-то, что не давало мне покоя:

— Допустим, ты прав, но где в этой системе ведьмы? Я насчитала всего десяток девушек в сотне парней.

Мой вопрос застал Данте врасплох, поэтому он взял паузу, взвешивая каждое слово и невольно скрещивая руки на широкой груди, пока опирался спиной на железные прутья кованых перил.

— Боюсь, это уже другая тема. Как видишь, мы совсем не против обучать ведьм в Академии, но… вас объективно мало. А те, кто есть, либо слабы, либо выбирают домашнее обучение.

Маг при этом невольно обвёл меня взглядом и усмехнулся.

— К тому же не везде в королевстве магия воспринимается так спокойно, как здесь. Многие ведьмы предпочитают скрываться, не связывая судьбу с короной и даже не стремясь получить лицензию. Ты была одной из них.

— И при этом жила абсолютно свободно, — добавила я немаловажную часть, но при этом совершенно теряя интерес к происходящему внизу.

Куда важнее было видеть то, как желваки на его скулах напряглись, рисуя контрастные тени и полутени его настроения.

— Какую именно часть жизни ты была свободна, Эдельвейс? Когда изучала запрещённые тёмные искусства или же иную, ту, когда ты стала бежать от того, что узнала? При этом испугалась этого настолько, что решила, будто тебе проще вообще забыть о магии, нежели возвращаться к ней вновь.

Мои зрачки сузились, взгляд помутнел, и в нём проступила та самая хрупкая, но смертельно острая корка льда. Я почти обнажила клыки, когда Данте, уловив перемену, тут же смягчил тон:

— Я лишь хочу сказать: не воспринимай в штыки всё отличающееся от того, к чему ты привыкла, — голос его стал другим, ровным и тёплым. В нём уже не было желания подавить, только попытка достучаться: — Проведи здесь месяц. Посмотри, как живут другие маги. А потом уже решай, хочешь ли ты остаться, получить лицензию… или просто удостоверься, что это всё не твоё. Тогда ты действительно сможешь сбежать отсюда и не оглядываться, думая: «А что было бы, если бы рискнула?»

Пальцы его, лежавшие на перилах, почти касались моих, тех, что вцепились в холодный металл, как в спасительную скалу. Он заметил это, сделал паузу и закончил уже совсем тихо:

— Ты можешь выбрать всё что угодно, Эдель. Потому что в итоге никто не будет тебя держать здесь насильно. Ни я, ни ректор Академии, ни даже король. Это твоя жизнь, и только тебе решать, что с ней делать.

Его слова будто накрыли меня прибоем и нарушили хрупкое равновесие в душе. И, может, в сердце моём было так предательски горячо, потому что я уже знала: мне не понравится на «свободе»?

Из-за собственной неуверенности и буйства чувств в груди я первой отвела от мага взгляд, вновь обращая внимание на уже редеющую толпу внизу. Скоро должен был начаться очередной урок жизни как для студентов, так и для меня.

И Данте осёкся, заметив внизу, в толпе, одного из преподавателей. Он попросил подождать пару минут здесь, и я вовсе не протестовала. Мне было нужно гораздо больше времени, чтобы переварить всё, что он пытался до меня донести.

Но стоило ему оставить меня наедине с роем собственных мыслей, как я тут же зацепилась за чей-то взгляд, что с нескрываемой насмешкой смотрел на меня через расстояние и, казалось, просто топил меня в молчаливом презрении.

Миг сомнения сменился разящим шоком, когда пришло осознание: я уже видела эти глаза. Этот пронзительный, липкий, до боли знакомый взгляд, как у проклятой змеи, что медленно обвивалась вокруг моей шеи, пока я была занята разговором с Данте.

А теперь я была уже оплетена её тонкой сетью, из которой никак не могла успеть выпутаться, ведь она с удовольствием затянула свою петлю в мгновение ока.

Меня парализовало оглушающе быстро. И как только я замерла, в голове зазвучал мурлыкающий, но насквозь фальшивый голос:

— Я так рада видеть тебя, сестрица! Мы искали тебя на отшибах страны, а ты решила сама прийти к нам в руки. Поняла наконец, какая это честь — быть избранной для Возвышения? Чудно. Время-то тикает, милая. Тебе совсем недолго осталось.

Я не могла ни кричать, ни сопротивляться, даже мысленно. Шёпот обволакивал разум как дым. Мне оставалось лишь сосредоточенно пытаться найти хотя бы крошечную брешь в её заклятии. Но держала знакомая-незнакомка действительно крепко, и потому она тем же нарочито медовым тоном продолжала:

— Мы уже начали приготовления к ритуалу. Так что наслаждайся свободой, Эдельвейс. Уверена, она тебе покажется особенно сладкой… на фоне привкуса неминуемой смерти. Это ведь «твоя жизнь, только твоя»… Жаль, что всего на месяц!

Спустя секунду её слова оборвались, но их эхо продолжало вибрировать в висках, точно жало, зарытое слишком глубоко, чтобы вырвать его без крови. Оно осталось внутри, пульсируя, отравляя и напоминая о себе, даже когда я наконец вернула контроль над телом.

И сестра довольно засмеялась в ответ на моё явное потрясение. Её смех был мягок, как вуаль, но в нём отчётливо слышался звон гильотины.

Я не знала её по имени, никогда не слышала её голоса вживую, но узнала её сразу — по той самой ауре, что много лет была скрыта за капюшоном в тёмных ритуальных кругах. Её отпечаток был чётким, вязким, от которого так просто не отмыться. Мы пересекались ранее только взглядами, только самым громким молчанием, но этого было достаточно, чтобы я знала: она — из Её внутреннего круга.

И вот теперь моя названая сестра сидела здесь, в Академии. С волосами цвета вороньего крыла, и голубыми глазами, которые она, как и я, унаследовала от Матери — красивыми, но пустыми до ужаса.

Я была рада добавить в них пару искр боли, когда наотмашь ударила её по той же ментальной нити, которой она оплела меня. Это была моя маленькая, бесполезная месть. Однако я увидела, как она злобно зашипела, быстро роняя все улыбки-маски с лица и поспешно удаляясь прочь в надежде скрыться.

Но даже её отступление ничего не меняло.

Одно лишь её присутствие здесь доказывало, что у Тьмы действительно были глаза повсюду. И пусть эта пешка так поспешно скрылась за кулисами, не смея претендовать на главную роль, однако она более чем ярко продемонстрировала одну вещь.

Мои перспективы на счастье были не больше, чем воздушный шарик. В нём не было ни веса, ни цены, ни смысла. Мне в самом деле предоставили один жалкий месяц, всего тридцать дней, на фоне вечности, что могла бы быть моей.

И если я раньше боялась, что не смогу убежать, то теперь, стоя на краю, впервые по-настоящему испугалась другого.

Что не успею пожить.

Не узнаю, что значит остаться. Не пойму, каково это — быть чьей-то. Пусть даже на краткий миг, в котором я бы разрешила себе не быть правильной, только бы быть.

Ведь я не хотела, чтобы мою историю закончили за меня. Не хотела, чтобы последняя её страница была написана рукой Тьмы, а не моей собственной.

И, стоя на том небольшом балконе, как на тонком лезвии, на границе между прошлым, что не отпускало, и будущим, которого у меня, возможно, не будет, я опустила взгляд вниз. Туда, где стоял он.

Данте.

И в груди моей так яростно нарастал гул, в котором было невозможно различить, что громче: страх или желание жить.

Маг, точно почувствовав мой взгляд, тоже посмотрел на меня сквозь расстояние. И он, не зная, какие бури скрывались во мне в ту минуту, лишь улыбнулся мне в ответ, точно говоря без слов:

«Не бойся. Всё ещё будет».

В его глазах — в этой бескрайней бездне, глубже моего отчаяния, — было нечто такое, что заставило меня действительно надеяться на большее. Ведь он словно видел меня насквозь.

Видел и не отворачивался.

И в этой странной недописанной истории, где, казалось, для «нас» никогда не было даже строчки, вдруг возникло место, крошечное, как зазор между вдохом и выдохом, для глупой надежды на то, что всё ещё может быть иначе.

Хотя бы под конец.

Я пообещала себе, несмотря на давящий безмолвный тик часов, что обязательно проживу этот месяц так, чтобы хотя бы один раз в жизни я могла о чём-нибудь не жалеть.