Глава 24

Внутри меня всё ещё трясло так, будто всё тело только что вывернули наизнанку, а потом наспех собрали обратно, перепутав половину чувств и не убедившись, что сердце пришито на место.

Лиам, конечно же, побежал за мной зря. Потому что я была на грани того, чтобы ударить и его, не вдаваясь в подробности за что.

— Эдель… Эдель, да подожди ты! — донёсся до меня его голос за спиной.

Мне было всё равно на эти крики, пока он не схватил меня за плечи и не развернул к себе лицом, а потом просто замер. Потому что одного взгляда на меня хватило, чтобы понять: я его и не слышала на самом деле.

— Эй, успокойся… Ну прости, Эдель. Мне не стоило позволять ему драться с тобой. Просто ему попробуй ещё запрети что-нибудь.

Чёрный маг извиняться явно не умел, а последнюю фразу так и вовсе пробубнил так, что я её и не расслышала.

— Пойдём. Надо спрятать тебя где-нибудь. А то ещё вздумает искать, как очнётся от произошедшего, — в итоге вздохнул Лиам, беря меня под руку.

И я всё же последовала вместе с ним прямиком к Марку, который был отнюдь не свободен в этот час. Он возился до нашего прихода над каким-то бедолагой. Однако, как только взгляд блондина поднялся на меня, его лицо застыло. Тишина сгустилась.

— Марта, закончи здесь. Меня не беспокоить, — коротко бросил Марк за спину, уже подходя ко мне и подхватывая меня за второй локоть, будто я могла нечаянно рухнуть в обморок, как дама из высшего общества.

Я не сопротивлялась. И потому спустя несколько минут уже сидела в его личном кабинете, на мягком диванчике, с кружкой горячего какао. А его тёплая рука держала мою ладонь, наполняя её пульсацией заклинаний, которые стекали по коже и залечивали каждую мелкую царапину мягким импульсом светлой магии.

На то, что меня всё ещё заметно потряхивало, он учтиво не обращал внимания, лишь посылал убойную дозу успокаивающего. Оно действовало, но медленно.

— Нужно было тащить её в это логово тестостерона, Лиам? Не мог выбрать группу послабее?

— Чтобы потратить ещё один день впустую? А Томас хоть и использовал грязные приёмчики, но за пятнадцать минут вывел её из себя, заставив неконтролируемо расходовать магию даже на простые заклинания, — нехотя признался застывший возле входа Лиам, который сложил руки на груди и со стороны наблюдал за моим нестабильным состоянием.

Марк при этих словах вскинул бровь, словно не веря услышанному.

— Так с ней это сделал принц⁈ — всерьёз удивился блондин, потеряв на секунду всё самообладание. На его лице смешались выражения злости, презрения и чего-то ещё, чему я не могла дать названия.

Я же при его словах откровенно побледнела и тихо спросила:

— Кто?..

Я не знала, смеяться мне или плакать. Однако, судя по выражению лица Лиама, всё же второе.

— Кронпринц Томас де Шейл. Местный ублюдок, который бесит всех в Академии.

Парень осёкся на полуслове, увидев, как мои глаза невольно увеличились в диаметре, и тут же добавил:

— Не волнуйся. Ты хоть и задела его гордость, но, думаю, он переживёт.

После этих слов всё произошедшее вдруг наполнилось весом. И имя, как бы я ни отрицала, — это вес. И статус — это вес.

И внезапно ко мне пришло понимание: я умудрилась укусить акулу. И та, похоже, просто клыкасто улыбнулась в ответ.

— Поэтому… — продолжил Лиам тихим, но намеренно серьёзным тоном: — Лучше не рассказывай об этом Данте, ладно? Ему это точно не понравится.

И пусть я и не планировала, однако в ответ лишь безразлично пожала плечами. Мне в целом уже ничего не хотелось: ни говорить, ни спорить, ни улыбаться. Только лечь, закрыть глаза и исчезнуть хотя бы на миг.

От осознания настоящих причин я непонимающе посмотрела на Марка, нарочно усыпляющего меня. И я даже не успела спросить «зачем». Он просто ввёл меня в принудительный сон без сновидений.

Я была при этом даже не против. Потому что мне была нужна небольшая пауза. Слишком много всего было намешано во мне за последние сутки.

Оттого и спала я, хоть это, вероятно, и не было запланировано, достаточно долго, чтобы меня потеряли. Так, услышав голос где-то на дне сознания, я лениво тянулась на звук, но всё ещё не думала просыпаться:

— Что с ней? Почему она здесь?

— Данте, успокойся…

— Я спросил: почему она здесь, Марк?

Голоса рядом, как будто за стеклом, расплывались, но смысл всё же дотягивался до моего сознания.

— Лиам привёл её. Девочка просто переутомилась на занятиях. Однако… уже проснулась.

То, как я медленно раскрыла глаза, лёжа почему-то на больничной койке под хрустящей простынёй, стало поводом для мгновенной реакции — парни у входа замерли.

И первым из оцепенения оправился Данте. Он бросился ко мне, преодолевая несколько шагов пугающе быстро. А в его тёмном взгляде было слишком много всего. Он явно беспокоился за меня больше, чем хотел показать. И от этого — из-за пугающе сильных, обнажённых чувств, которые были для меня ещё в новинку, — становилось почти неуютно.

Я непонимающе ухмыльнулась и медленно поднялась, игнорируя слабое головокружение.

— Тише ты. Куда спешишь? Дай посмотрю, что с тобой, —попросил меня синеволосый маг, который явно привык всё держать под контролем.

Я едва успела удивиться тому, с какой уверенностью он взял на себя заботу обо мне, будто это был не красивый жест, а привычка. И всё же… я не протестовала. Потому что его руки обладали надо мной какой-то неясной силой, заставлявшей подчиняться ему даже слишком легко.

Данте посмотрел в глаза, потом аккуратно коснулся щеки, скользя подушечками пальцев по коже так, словно пытался почувствовать температуру не тела, а души, — и я увидела, как в его взгляде постепенно таяла тревога.

Он быстро понял: всё оказалось не так страшно. Просто я переоценила себя. Просто немного не рассчитала силы. И это был всего лишь неминуемый магический откат, как горький осадок после слишком сладкого вина.

То, с чем он сопровождался, ему знать было необязательно. Данте видел только результат. И, казалось, этого ему хватало, чтобы выдохнуть с облегчением.

Особенно когда я не отстранилась, а, наоборот, медленно подалась ближе, касаясь его пальцев так, будто искала в них что-то большее, чем просто опору.

Маг замер. Не убрал руки. Не отвёл взгляда.

И в этой тишине между нами точно вновь ожила старая память — та, с привала, когда я, сгорая от лихорадки, прижималась к нему неосознанно ближе. Только теперь всё было осознанно. И, судя по оттаявшей бездне его глаз, Данте тоже нашёл схожую параллель.

— Ты умеешь испугать, — выдохнул он, и голос его прозвучал на грани между жгучей нежностью и хрупкой яростью. — Я уже хотел поубивать здесь всех к чёртовой матери. Лиама в том числе. Додумался, идиот, испытывать твои силы на прочность практически сразу после Становления…

Он замолчал, будто сам себя осадил, а потом резко сменил тон, как будто хотел выдернуть нас обоих из не слишком приятных воспоминаний:

— Ты голодна? Можем быстро перекусить. Или… поехали в город, навестим Еву и проветримся. Что скажешь?

Я же теперь предпочитала брать от жизни всё и сразу. Потому что на меньшее, как и он, не соглашалась.

К нашей компании в последний момент решил присоединиться и Марк, который тоже захотел посетить Еву вместе с нами. Он просто внезапно появился на пороге в полной боевой готовности и с привычной широкой улыбкой на губах.

— Почему нет? В прошлый раз с вами было даже весело, — лишь пожал плечами блондин, отвечая на вопрос о его мотивации идти с нами.

Так, спустя час мы втроём покинули стены Академии. И пусть во мне всё ещё эхом слышалась остаточная слабость, но воздух за пределами заколдованных территорий даже пах иначе — влажной травой, солнечными улицами и пряными специями из лавок. И этим недосказанным предчувствием чего-то хорошего, что обязательно должно было случиться, пусть даже и ненадолго.

При этом синеволосый маг легко, но с уверенностью взял меня за руку, точно между нами никогда и не существовало той пропасти, что была ещё вчера. И всё в этом движении воспринималось мной как часть чего-то правильного.

Оттого я, помимо воли, так поражённо смотрела вниз на наши переплетённые пальцы, наблюдая за контрастами кожи. Его — тёплая, загорелая, будто впитавшая в себя это лето. Моя же — светлая, как фарфор в полумраке, с тонкими синими прожилками вен и Тьмы под кожей.

И в этом было что-то удивительно гармоничное, пусть я никогда раньше и не думала, что смогу увидеть в простом соприкосновении рук нечто столь… завершённое.

И если бы вновь сравнить его глаза с бездной, то желание рухнуть вниз представлялось ну почти что обыкновенным. Почти неизбежным. Как будто всё это было не началом, а возвращением.

Будто где-то, за пределами времени, в том месте, где ещё нет тел и имён, только тени и голоса, мы уже были вместе. И потом в миллионах разных историй разлетались в стороны — расставались, теряли, проходили мимо. Чтобы в одной-единственной, вопреки всем законам, догмам и небесной бухгалтерии, всё же остались вместе.

Пусть даже ненадолго, но… ему об этом было знать необязательно.

Достаточно было и того, как в этот момент его взгляд отзывался теплом под кожей так, словно от его касаний во мне разгорался костёр. И моя улыбка — тихая, лёгкая, почти стеснительная — значила одно:

Я больше не жаждала многого. Я училась благодарить мир за крохи. За мгновения, которые раньше так бездумно упускала.

Например, вот он — закат.

Мы шли по улицам точно сквозь расплавленное золото, утопая в медово-розоватых бликах, которые стекали с крыш, струились по ливнестокам и ложились на наши плечи. Солнце будто не хотело уходить и задерживалось нарочно — именно ради нас. Ради этого вечера.

И даже когда в груди по-новой оживало это мрачное ощущение, словно время, безразличное к моим проблемам, стоит где-то сзади с тонким лезвием у самого горла, готовое напомнить, насколько было хрупко счастье, — я старалась об этом не думать.

А после вновь заметила Её знак. Те самые маки — яркие, алые, назойливо живые, — и сердце в груди болезненно сжалось.

Однако я лишь встряхнула серебряными волосами, прогоняя прочь ненужные мысли. А потом увидела, как подруга, бросив всю работу разом, неслась к нам, почти летела, сверкая глазами и визгливо кричала так, будто прошло не полдня, а полжизни.

И мне этого хватило, чтобы по-настоящему улыбнуться.

— А я уже успела соскучиться! — воскликнула Ева, разрывая пространство между нами с тем же рвением, с каким, кажется, могла бы штурмовать крепости. А после, вероятно, решила, что задушить человека — это и есть высшая форма выражения чувств.

Я смеялась, захлёбываясь воздухом, и одновременно пыталась выжить. Но стоило ей надышаться мной вдоволь, как она тут же переключилась — обняла ребят, не делая между ними различий: и Данте, и Марку досталось сполна. Причём последний, несмотря на привычную ухмылку, всё же немного смутился, когда её взгляд скользнул по его безупречно холёной одежде.

— А ты, смотрю, не из робких, раз снова пришёл сюда с ними. Пойдём вновь танцевать на пляж? — усмехнулась подруга с широкой, проказливой улыбкой, толкая его в бок с дружелюбной наглостью, которой у Евы всегда хватало на троих.

Этот же хитрый ловелас лишь расплылся в красивой фирменной улыбке и, ничего не обещая, вкрадчиво произнёс:

— Посмотрим, как пойдёт.

А шло всё действительно хорошо, но несколько иначе, чем в прошлый раз. В этот вечер вместо коктейлей бара у нас был душистый чай с мятой и лимоном. Вместо танцев — бесконечная прогулка по ночному городу, где каждый поворот улицы открывал что-то новое.

А по дороге к морю мы не замолкали ни на секунду: говорили, перебивали, рассказывали истории и смеялись над пустяками, которые, как оказалось, были не менее важны, чем самые страшные откровения.

А город дышал в такт нашим шагам — лениво, глубоко, с теплом, оставшимся от дневного жара. И, вновь оказавшись на пляже, я чувствовала, как рассыпалось всё плохое, когда он вот так закрывал меня широкой спиной от шквального ветра с моря.

Я же позволила себе в тот вечер то, что всегда казалось слабостью: молча откинуть голову на его грудь, довериться ему и прекратить вечно ждать удара в спину.

Ведь мне до ужаса осточертело не быть, а казаться живой.

Но его согревающая улыбка практически заставляла светиться от неясного и глупого чувства счастья внутри, от которого щемило почти до слёз.

И в эту секунду я подумала: боль? Да, я верю, действительно, боль уходит. Не вся и не навсегда. Но отступает, сдавая свои позиции — медленно, но уверенно, — в такие вечера, как этот, когда ты вдруг понимаешь, что можешь дышать чуть глубже, смотреть чуть мягче и улыбаться миру не потому, что так надо, а потому, что не можешь иначе.

Ведь руки его, закутывающие меня в объятия, как в тёплый шарф, были моим маяком в ночи. И я не знала, но просто чувствовала: всё хорошо.

Всё действительно хорошо.

Ева, стоявшая чуть в стороне и с неослабевающим восторгом наблюдавшая за нами, улыбалась так широко, что, казалось, могла засветиться ярче городских фонарей. Её радость — откровенная, неприкрытая, — была слишком яркой и завораживающей. И именно за это её и невозможно было не полюбить.

А Марк, который всё это время исподлобья следил за ней, казалось, разделял моё мнение. И потому Ева, чувствуя эту тонкую взаимность без слов, тихо хихикала и без спроса утащила парня под руку за собой покупать мороженое.

И светлый маг, усмехнувшись как-то особенно красиво, действительно позволил ей себя увлечь. Он не мог — и не хотел — сопротивляться её необузданному обаянию.

Я же просто смотрела им вслед и невольно улыбалась с тем внутренним теплом, которое рождается, когда ты понимаешь: это был вечер, в котором всё становилось на свои места.

Вечер, в котором Город Грёз наконец начал звучать как дом.

Вечер, когда я впервые решилась назвать его своим.

Но стоило повернуться лицом к Данте, как что-то внутри внезапно сдвинулось.

Мельком, почти случайно, я зацепила взглядом знакомый пейзаж и замерла точно статуя. Только ветер всё ещё касался меня и путал мои мысли и чувства, легко пропуская тонкие пальцы сквозь серебро распущенных локонов.

Но я уже не могла отвести взгляд от знакомого пирса на линии горизонта, за которой маячил маяк — тонкий, вытянутый силуэт в сумерках, такой же, как в том видении.

Там, где мы были с принцем вместе.

И вдруг, будто в ответ на этот образ, в памяти вспыхнули призрачные фигуры. Тени. Голоса. То, чего не было, но что я запомнила до мельчайших деталей.

Это было то самое место.

И с этим осознанием я почувствовала, как по коже прошла волна холода, совсем не связанная с прохладой вечернего ветра. Я ощутила, словно стою не здесь, не в этом теле — а там, в сердце той сцены, которую не хотела вспоминать.

Я не сказала вслух ни слова, только застыла, глядя на линию воды и маяк как на неясное предупреждение от судьбы. И вопрос, крутящийся в голове, звучал тихо: «Что на самом деле это было за ведение?»

— Хочешь, прогуляемся туда? — мягко спросил Данте, уловив мой интерес, но не тревогу. — Это один из крупнейших пирсов на побережье. Вечером там особенно красиво.

Он сказал это, а затем мягко коснулся моих волос. Его пальцы на секунду замерли, заправляя непослушный локон за ухо. И в этом жесте было столько неуёмной нежности, что я почти физически чувствовала, как оттаиваю, делая глубокий вдох.

И Тьма, сжавшая сердце в болезненные тиски, медленно отступала в родную клеть, точно испугавшись того света, что он зажёг во мне этим прикосновением.

Я повернула к нему лицо, поймала его взгляд и — не в первый раз, но будто вновь — поразилась тому, насколько же он красив…

Но дело было даже не в точёных чертах, не в линии губ и не в высоких скулах. А в том, с какой нежностью он смотрел. Там была такая глубина, в которую не страшно было падать, ведь я знала: он поймает.

И я улыбнулась, потому что в эту секунду поняла: это ведение — глупость. Его не было и не будет.

Никакой судьбы. Никакой проклятой «предначертанности».

Ведь я сама выбирала, кому отдать сердце. И, глядя в его глаза, была уверена: оно в надёжных руках.

Всё остальное лишь выдумка одного сильного мага, который не знал слова «нет». Какая разница, кем он там был? Его свинское поведение я не собиралась прощать, даже если он оправдывался поиском пределов моих сил. И потому легко должна была стряхнуть с себя это наваждение, как липкую пыль, не стоившую ни моей злости, ни памяти.

А потом я подниму глаза на того, кто действительно имел значение. И поцелую его — медленно, мягко, будто вновь отпечатывая этот выбор внутри себя.

Он поцелует меня в ответ. И всё обязательно пройдёт.