Глава 25

Не про-хо-дит.

Я попыталась вдохнуть или выдохнуть, но воздух в груди встал колючим комом. Острая боль вонзилась в спину десятками игл, и Тьма, что когтями оставляла полосы на моей груди, шептала мне тысячей голосов одно:

«Ты скоро умрёшь. Скоро умрёшь. Умрёшь…»

Я не выбирала себе роль заключённой в собственном теле, мозге и кровати. Однако поделать с этим тоже ничего не могла. Только тонуть. Тонуть медленно, вязко, с сопротивлением, которое казалось бессмысленным, ведь я всё равно проваливалась в Пустоту.

А после выныривала из одной бездны, спасённая иной. Выныривала из темноты сна — в темноту комнаты.

Слёзы поблескивали в глазах застывшим хрусталём, мешали видеть, но никуда не уходили. Его силуэт во тьме, как спасительный жилет, был опорой: он помогал осознать, что ещё ничего не кончилось. Однако легче мне, застрявшей посреди океана, почему-то не становилось.

— Это всего лишь сон, Эдель. Просто сон, — его шёпот доносился как из колодца. Пока моё сердце всё ещё колотилось в груди, как барабан, отбивая тревожный ритм. Тело дрожало, пальцы сжаты, дыхание — рваное. Всё внутри было в панике, но снаружи уже становилось тише.

Данте стёр мои слёзы губами. Его ладони гладили меня по голове, по вискам, шее — медленно, ритмично, как будто старались напомнить мне, где начиналась я, а где кончалась боль.

— Это уже третий кошмар за неделю, — произнёс он тихим, плохо скрывающим тревогу голосом. — Может, всё же расскажешь, что тебя так сильно мучает по ночам?

В ответ я молчала, не находя весомых слов, чтобы всё объяснить.

Находясь в подвешенном состоянии ожидания, я пыталась перестать дрожать от страха, без конца готовиться к худшему. Но каждую ночь, когда всё замолкало и воздух становился гуще, чем мои мысли, ко мне возвращались эти сны — полные страха, вины и утрат. И тогда я просыпалась с мокрой от пота спиной, со сжатыми кулаками и с ощущением, что Тьма медленно сжирала меня изнутри заживо.

Я пыталась не придавать этому большого значения, стойко веря в то, что это ничего не значит. В этом я, как могла, пыталась убедить и Данте.

Ведь я действительно старалась не унывать и брать по максимуму со всех фронтов. Ходила на уроки как прилежная ученица, впитывала в себя новые знания, словно сухая губка. Радовалась и получала удовольствие как от скучных лекций, так и от жарких тренировок с Лиамом. Даже начала подрабатывать ассистентом у Марка в лаборатории, где проводила медитативные часы в облаке трав, мазей и порошков.

Я старалась просто жить.

Каждый. Проклятый. День.

Даже на урок с ректором Академии однажды напросилась, решив — то ли из природной наглости, то ли скуки ради — показать ему, на что я способна на самом деле.

Алистер был, как всегда, безупречен. Сух, прям и спокоен. Я не верила, что смогу его чем-то удивить. И потому принесла ему украденные из столовой пирожные. Они лежали на столе между нами и выглядели почти как белый флаг.

— Ты всегда пытаешься всем понравиться, так ведь?

Не вопрос. Диагноз.

И под бесцветным взглядом ректора я чувствовала себя не страшной чёрной ведьмой, а маленькой глупой девчонкой.

— Я просто подумала, что за долгий урок вы проголодаетесь, — пробормотала я в ответ, чувствуя, как где-то в области грудной клетки загорелся сухой, раздражённый огонёк.

И это была ещё одна глупость, конечно же. Потому я и получила в ответ лишь его гордо вскинутый подбородок и сканирующий взгляд, пытавшийся вывести меня на чистую воду.

Пришлось судорожно набрать в лёгкие как можно больше воздуха и выдать всё, что думала, почти как скороговорку:

— Послушайте, я пришла сюда по собственной воле из-за того, что Лиам сказал мне, что только вы сможете научить меня строить телепорты. Если не хотите заниматься со мной — так прямо и скажите. Не вижу смысла терять время — ни ваше, ни моё.

Я уже собиралась уйти. Поднялась с обитого бархатом, чересчур роскошного стула, схватила коробку с пирожными и сделала шаг назад.

Однако на месте меня остановила рука, украшенная дорогими перстнями. Вот только, подняв на ректора обиженные голубые глаза, я посмотрела в его лицо, прорезанное глубокими морщинами, и получила сухой приказ:

— Сядь.

Я сжала пальцы в кулак, помялась пару секунд, но всё же подчинилась и опустилась обратно на стул. Коробка с пирожными осталась в руке — глупый, нелепый символ моей попытки подойти с другой стороны. Он не обратил на неё внимания, но его явно заинтересовало иное:

— Ну а теперь расскажи мне, для чего тебе нужно искусство преломления пространства?

Вопрос звучал просто, но внутри него было скрыто для меня острое стекло. И я почувствовала, как одна-единственная мысль поднялась в моей груди, стучала и просилась наружу:

«Потому что хотела бы суметь сбежать, даже когда меня загонят в угол».

Но взамен я произнесла иную правду вслух:

— Потому что знаю, что смогу.

Ректор, казалось, не просто смотрел — он почти вскрывал меня взглядом, как ржавым ножом. А потом молча кивнул и начал учить.

И я уже на первом занятии у него едва не лишилась руки.

Ведь телепортация была вещью тонкой, коварной и по-настоящему страшной. Когда я преломляла пространство и не знала, куда точно вела моя магия, я играла с безликой Тьмой. Она могла проглотить меня полностью, стоило сделать шаг не туда.

И именно такую зияющую дыру я и сотворила вначале, слишком сильно сконцентрировавшись на формулах, но позабыв о цели назначения.

— Отлично, — угрюмо прохрипел Алистер, скомкивая мой провал, который я создавала битый час, как обычный лист бумаги, мигом полетевший в урну незабытия. — Запомни эту формулу. С её помощью можно легко кого-нибудь убить. Или — убиться. Выбор за тобой.

Ректор при этом и бровью не повёл от того, что едва не случилось. Словно это была неминуемая часть его учебного плана.

С тех пор я старалась быть осторожнее. И в случае чего предпочитала десять раз спросить, чем, не поняв до конца, натворить глупостей.

Потому что для глупостей было своё время. И чаще всего мои ошибки совершались в его руках.

Ведь мне вечно мало было этой его ядовитой нежности. А безумная тяга к его губам превращалась практически в чувство на грани фола, когда он возвращался ко мне с наступлением сумерек. И я действительно забывала обо всём, пока мы с ним, словно двое обречённых, пировали во время чумы.

Наши чувства не укладывались ни в инструкции, ни в уставы, ни в рамки приличий. Академия — со всей своей выверенной структурой, старинными коридорами и высокомерными профессорами — пыталась сделать вид, что ничего не происходило.

Но происходило. И ещё как.

Ведь дофаминовый голод раз за разом срывал с нас любые остатки сдержанности. А вся прелесть запретов заключалась лишь в желании их нарушить.

Особенно когда Данте ловил меня между занятиями, тянул в тень, под арку, за угол, в пустой коридор у лестницы — и целовал так упоительно, так сладко. Как будто каждый наш поцелуй был украден у самой судьбы, и нужно было сделать его вечным, прежде чем нас снова разорвало бы в разные стороны.

— Я люблю тебя так отчаянно, что мне кажется, дальше — только расстройство личности, — произнёс Данте тихим шёпотом мне наутро, когда, вместо того чтобы исчезнуть с рассветом, он всё продолжал мучить меня своими словами да поцелуями.

Я же вначале замерла, молча прислушалась к его дыханию у уха, а после всё же приподнялась на локтях и, освещённая утренними лучами солнца, серьёзно вгляделась ему в глаза.

— Да ты уже от недосыпа бредишь. Долго ещё будешь так мучить и мучиться со мной по ночам? — рассмеялась я без смеха, пока театрально прикладывала ладонь к его лбу, играя в заботу, чтобы не признаться, что сама горела изнутри.

А он тепло улыбнулся, чуть устало, но по-прежнему искренне. Перехватил мою ладонь и, не отводя взгляда, будто всматриваясь в самую суть меня, начал целовать каждый мой палец — по очереди, медленно, почти с благоговением.

— Хотелось бы до конца жизни, знаешь ли, — сказал он так тихо, что слова казались почти молитвой.

А я, как всегда, закатила глаза. Ведь по-другому пока и не умела отвечать. Просто не могла себе этого позволить.

Не могла сказать: «Я тоже. Тоже тебя люблю!», потому что, едва только во мне рождалась эта фраза, с ней поднималась тяжёлая лавина. И я знала: стоило произнести её вслух — и всё бы изменилось.

Ведь слова имели вес. И он мог гирей потянуть меня ко дну и заставить так же честно признаться в том, что в моих кошмарах Тьма вновь приходила за мной неслучайно. Что она уже была рядом.

Она была внутри меня.

И вытравить её было нельзя так же, как и мои чувства к нему.

Поэтому вместо ответа я положила голову на его грудь и притихла. Слушала, как под кожей стучало его сердце — ровно и спокойно. Оно звучало, точно напоминание: пока он был рядом, ничего не кончилось.

И я закрыла глаза, стараясь дышать в такт с ним.

И только тогда, уже не глядя на него, почти шёпотом, с той осторожностью, с какой задаются вопросы, на которые боишься услышать правду, я спросила:

— Ты сегодня опять поедешь на свою бойню за город, да?

— Придётся, — ответил Данте с затаённой усталостью в голосе. Он прикрыл глаза, прижимая мою руку к собственной щеке, и на выдохе признался: — Нежить в последнее время словно с цепи сорвалась. К воротам бросается по ночам, как будто что-то манит её сюда. Повозки не могут спокойно выйти из города, некоторые караваны из соседних поселений и вовсе не добираются. Так что я не могу… — он на секунду замолчал, выдохнул сквозь сжатые губы, — … не могу отсиживаться в стороне.

И я слышала, что он недоговаривал. Слышала эти мысли между строк, тенью затаившиеся за его словами.

«Я не понимаю, почему это происходит. Никто не понимает. Но выбора у нас всё равно не остаётся».

А я знала с самого начала, просто не решалась ему сказать. Потому что за его спиной был долг — защищать то, что ему было дорого. А за моей — молчание Тьмы, что набирала силу, готовясь к грядущему полнолунию.

Это был день, которого я боялась как финала своей истории.

Тьма чувствовала его приближение и щедро удобряла землю кровью перед столь важным для неё ритуалом. Вот нечисть и бесновалась, сходила с ума, чувствуя прилив сил и мощи в этот тёмный час.

Я ощущала это предвкушение в каждом вдохе. Помнила те взгляды в городе, которыми провожали меня некоторые из горожан. Особенно те, в которых так или иначе была частичка Тьмы.

«Тебе так повезло, это такая честь», — шептали мне ничейные голоса, которые я и слышать не хотела. Вот только я выкидывала их из головы так же, как и собственные кошмары, хотя всё внутри меня уже пело в унисон этой старой песне, которую я слишком хорошо знала — ритуальной песне жертвоприношения.

Я просто впервые должна была оказаться по иную сторону баррикад, заняв своё место не в ряду тёмных ведьм, молча следивших за тем, как Тьма пожирала душу очередной несчастной жертвы. Я сама должна была стать одной из них. И знала, что для меня уже усыпали маком жертвенный алтарь.

Именно поэтому, стоя у двери, пока он собирался в очередную вылазку за город, я из последних сил заставляла себя удержаться в настоящем — в этой комнате, в этом моменте, с ним.

Я цеплялась за единственное, что ещё могла ему дать. За ту крошечную крупицу человеческого, которая во мне всё ещё теплилась. Ту, что Тьма во мне ещё не успела вытравить.

И потому я тянулась к нему без слов и оставляла лёгкий, почти бесшумный поцелуй в самую косточку скулы. Такой нежный, что ему было бы место в какой-то иной истории.

В той, где никто не умирает.

— Будь осторожен, ладно? — попросила я, м голос мой звучал мягче, чем обычно. Словно я уже невольно готовила себя к неизбежному прощанию.

Но Данте, как всегда, не отпускал меня так просто. Цепи его рук — надёжные, уютные и тёплые. Он тёрся щекой о мою, щетиной вызывая у меня сдавленное фырканье и невольный смех. Я слишком долго шутила с бездной — и теперь, казалось, бездна решила играть со мной в ответ.

— Ты тоже будь осторожна. У тебя же сегодня забег на пары по зельям, да? Знай, что профессор Олин сварлива, но если кто и разбирается в антидотах, так это она, — так познавательно проболтался мне Данте, заранее раскрывая тайны моего сегодняшнего расписания, которое он помнил даже лучше меня. Однако я при этом лишь усмехнулась и наигранно подняла брови:

— Неужели думаешь, что кто-то может составить конкуренцию во вредности Лиаму? Просто не верю!

Наш смех облаком разнёсся по комнате, отозвался где-то на уровне солнечного сплетения и согревал меня даже после того, как он ушёл.

Спустя полчаса я тоже нырнула в новый учебный день, не заметив, как начала напевать себе под нос предательски заевшую в моей голове мелодию.

Академия — огромная, гулкая, когда-то пугающая — больше не казалась мне чужой. Мы будто бы прошли вместе стадию молчаливого недоверия, споткнулись о равнодушие, но всё же, в конце концов, нашли общий язык.

Коридоры больше не казались мне лабиринтом, и даже в их странной, местами издевательской нумерации кабинетов я начала угадывать логику.

Лиам, как всегда, заботливо — ну, по его меркам — оставил мне клочок пергамента с расписанием, с саркастическими пометками вроде «не проспи снова» и «если дойдёшь — попробуй выжить».

Но однако его метод работал: я больше не терялась, не дёргала за рукав студентов и не сбивалась на каждом повороте.

Теперь я чувствовала себя здесь почти как дома.

И потому я влетела в новую аудиторию с лёгкостью и настроением, похожим на свежую выпечку из столовой: тёплая, пышная, с начинкой из чего-то хорошего под хрустящей коркой. Пусть летит во Тьму эта давящая тревога, мешающая мне дышать спокойно.

До начала занятия оставалось минут десять — вполне достаточно, чтобы занять стратегическую позицию на последней парте. Там было меньше взглядов и больше воздуха.

Для меня этот предмет был важен по одной простой причине: мне действительно нравилась ковыряться с травами. И потому, устроившись, я достала тетрадь и лениво повторяла рецепты новых зелий до тех пор, пока в кабинет не влетела тучная женщина с неожиданно грациозной осанкой и голосом, который с ходу прокатился по аудитории:

— Добрый день, будущие стражи порядка!

На ней было строгое синее платье, а пшеничные волосы были туго собраны в косу. Маленькие голубые глаза, острые, как иглы, пробежали по рядам и выискивали слабые места.

И нашли, конечно же, меня.

На какую-то долю секунды наши взгляды сцепились, будто лезвия в битве, заскрежетали, но не отступили до победного.

И преподавательница, благосклонно усмехнувшись моей выдержке, всё же плавно отвернулась. А уже в следующую секунду начала тараторить, перечисляя список ингредиентов, необходимых для сегодняшнего практического задания.

Она произнесла их лишь раз — без повторов, без пояснений, с таким выражением лица, будто рассчитывала, что все уже родились с идеальной слуховой памятью.

По рядам тут же прокатилась волна спешки — студенты срывались с мест, выскальзывали к хранилищу, стараясь опередить друг друга. Ведь было очевидно: ингредиентов на всех не хватало. И это тоже было частью испытания.

Я, сжав губы, быстро записывала услышанное, используя всё своё умение в сокращениях и параллельно прокручивая в голове звучание каждого из названий. Всё, чтобы с боем, кровью и испачканной чем-то блузкой, но всё-таки вернуться на своё место, зажав под мышкой весь выстраданный набор ингредиентов.

После этого урок начался сразу же, без лишних вступлений и жалости к отставшим. Большинство к этому моменту уже были разбиты на пары. И я, привычно оказавшись одна, машинально переписывала рецепт с доски, стараясь успеть сделать всё за двоих.

Руки привычно запоминали ритм, я резала, сортировала, мыла, но едва приступила к выжимке ягод марин, как по двери прозвучал глухой, уверенный стук.

Раз. Два. Три.

А после дверь распахнулась без разрешения.

— Прошу прощения за опоздание, мадам Олин. Разрешите присоединиться?

Этот голос был ледяным и чеканным, как сталь. Я замерла над ступкой. И мне даже не нужно было поднимать глаза, чтобы понять, кто стоял в проёме.

Это была та самая заноза, что сидела под кожей после той проверки на прочность. Тот, кого я бы с удовольствием больше и не встречала в стенах Академии. У него была всё та же выправка и осанка уверенного подлеца, которого жизнь ещё не ставила на колени.

То, как профессор при виде него стиснула зубы, без слов выдавало её раздражение, однако она лишь молча кивнула вначале и тут же добавила:

— За опоздание твоё зелье будет первым на проверке, Томас.

Не дожидаясь ответа, она продолжила объяснять цепочку реакций. А я вжалась в парту, молча умоляя мир, чтобы этот тип пошёл куда угодно, но только не ко мне.

И по иронии судьбы в следующий момент я почувствовала его взгляд: жгучий, слишком внимательный. Он двинулся, конечно же, в мою сторону. С тем самым выражением лица, которое больше всего хотелось стереть с его физиономии — смесь интереса и вызова. Я при этом сжала зубы так, что челюсть жалобно заскрипела.

— Ну здравствуй. Я уж решил, что ты мне привиделась: ни данных, ни следа… — начал он с той интонацией, будто мы встретились на балу, а не в разгаре лекции по зельям.

— Заткнись. Я преподавательницу не слышу, — прошипела я в ответ, не поворачивая головы. Пальцы судорожно бегали по строчкам, стараясь успеть за тем, что бубнила мадам Олин у доски.

Темп был невыносимый. Информация была плотной. Профессор не повторяла. И если бы я в этот момент упустила хоть одно слово, вся эта адская каша в котле пошла бы насмарку.

К счастью, нас никто не слышал: над каждой партой был купол тишины. Удобно для учёбы, ссор и для того, чтобы сказать всё, что думаешь, оставаясь незаметным.

Но вместо ответа была тишина. Томас молчал, но взгляд не отводил, я чувствовала это кожей. Краем зрения даже увидела, как он слегка наклонился над столом, пробежался глазами по моим заметкам, по рецепту на доске и по ингредиентам в мисках. А после спокойно закатал рукава идеально выглаженной рубашки.

— Значит, поговорим позже, — тихо бросил этот пижон, и в следующую секунду его руки схватили меня за плечи и осторожно, но уверенно отодвинули вбок.

Томас занял позицию у разделочной доски, и, прежде чем я успела выдать весь спектр возмущения, он уже молча взялся за нож. И несколькими отточенными движениями раздавил ягоды, методично выжимая сок. Под его руками они превращались в густое, алое месиво, похожее на кровь.

Я же не могла отвести взгляда. Не от ягод — от него.

Этот мерзавец был словно оживший витраж из музея чистокровных: собранный весь из клише, лоска и породистой выдержки. Лицо — правильное до невозможности. Чернильные волосы были собраны в низкий хвост, но одна прядь всё равно вырывалась и мягко касалась щеки.

И весь его облик почему-то жутко раздражал. До дрожи в коленях. Или, скорее, то, как он нагло врывался в моё утро без спроса, в мой учебный день, в мои границы. Снова.

Я отвела взгляд от парня, когда он всё же посмотрел на меня в ответ. Перо в руке издало неприятный скрежет, когда я слишком сильно на него надавила, но я тотчас же взяла себя в руки и влилась в работу.

Мы готовили зелье правды — то самое, что лишало возможности солгать на целые сутки. Его не просто запрещали в ряде стран — его боялись. Потому что оно ломало не только язык, но и человеческие судьбы.

Но, несмотря на это — или, может быть, именно поэтому, — я вслушивалась в каждое слово мадам Олин с предельной сосредоточенностью. Она не просто диктовала нам инструкцию — она объясняла все тонкости.

Я записывала всё и работала точно, без суеты, контролировала нагрев, ловила нужную реакцию по плотности пара и оттенку. Ведь алхимия была не про вдохновение, а про точность. Один грамм ошибки мог стоить кому-то жизни.

И всё бы шло гладко, если бы не он.

Этот проклятый принц с идеальной осанкой и раздутым самомнением. Он всё время брал на себя инициативу: перехватывал мои действия, тянулся к моим колбам и поправлял угол наклона.

Я терпела это ровно три минуты, а потом сорвалась.

— Отдай, — рявкнула я, когда парень в очередной раз бесцеремонно схватил ложку.

Но он даже не дёрнулся. Только снова слегка приподнял уголок губы и спокойно произнёс:

— Осторожнее. Здесь нужно перемешивать мягче. Видишь? Если не выровнять темп, зелье свернётся.

Томас подхватил мою руку, вёл её мягко, выравнивая круговое движение и делая его более размеренным. И всё бы ничего, если бы не эти его случайно-неслучайные прикосновения. Они были нарочито близкими, уверенными, как будто я сама уже была частью рецепта и этот казанова знал, как довести меня до нужной точки кипения.

Однако у него вышло лишь разозлить меня ещё сильнее. И потому я тут же отдёрнула руку, словно он оставил на ней ожог. Я пронзила его леденящим взглядом, сбивавшим любую спесь, и почти неслышно прошипела:

— Вот и займись этим. А я приготовлю вторую часть зелья.

Брюнет усмехнулся, будто всё происходящее его действительно развлекало. И его улыбка разъедала моё терпение, но я упрямо не отвлекалась и перебирала травы, складывая формулу противного зелья в единый строй.

И именно тогда, не поднимая на меня глаз, Томас произнёс:

— Дай угадаю. Ты злишься из-за увиденного? Думаешь, я хотел заставить тебя поверить, словно между нами что-то может быть?

Я застыла на миг. Потом швырнула в колбу нарезанные травы, заставляя зелье вздрогнуть, едва не расплескавшись. Ответа от меня он не получил, но маг при этом всё равно продолжил:

— Это вышло не специально. Я случайно разделил своё видение с тобой, ведь ты его спровоцировала.

Мои пальцы на стекле колбы замерли, но я сказала сухим, как полынь в руке, голосом:

— Что ты имеешь в виду? Что это было будущее? Не смеши.

— Это дар матери, ясно? — произнёс он тоном, в котором мне послышалась тень безграничной усталости. — Я его не развивал, так что обхожусь всего парочкой видений в год.

Принц поднял на меня лазурные глаза и сделал паузу, а потом прошептал:

— Ты можешь не верить мне, но каждое из них непременно сбывается, Эдель.

Моя спина непроизвольно выпрямилась, словно кто-то провёл холодным лезвием вдоль позвоночника. Но в голосе звенело только тотальное безразличие:

— Ты прав. Я тебе не верю.

Томас при этом усмехнулся так, словно ему не терпелось меня переубедить. Отчего он вновь невзначай сократил расстояние, якобы для того, чтобы забрать ступку с последним измельчённым корнем для зелья.

Однако почему-то медлил, прежде чем уйти, буквально вынуждая меня всё же вновь взглянуть вверх — в его самодовольное лицо.

— Не веришь в судьбу, милая?

Я же лишь глубже вздохнула и, задев нарочно его плечом, прошла мимо, чтобы самой кинуть последний ингредиент в кипящий котёл.

— Разве что только в злой рок… Ты в него сейчас тоже поверишь, когда пойдёшь проверять наше зелье.

И моя рука взвилась вверх, вызывая преподавательницу лично.

Мисс Олин, как и ожидалось, не торопилась. С выражением древней усталости и безмерного скепсиса на лице она всё же подошла к нашему столу и молча окинула взглядом содержимое колбы — сверкающее зелье с эталонной прозрачностью.

— Ну что ж, — проговорила она громко, не глядя ни на меня, ни на Томаса, — действие зелья у нас сегодня продемонстрирует наш опоздавший. Прошу, де Шейл, идите, расплачивайтесь за своё желание выспаться.

И мадам Олин вначале атаковала его стандартными вопросами по зелью: состав, свойства, побочные эффекты. Томас отвечал, сцепив руки за спиной, с тем особенным выражением лица, которое можно было описать как «утончённая скука».

Наконец, не моргнув и глазом, он поднёс к губам тонкую колбу и, ни разу не поморщившись, выпил всё до капли. Звон стекла, поставленного обратно на стол, разнёсся по аудитории как удар гонга.

— Зелье за тебя сделала та девчонка? — первым же вопросом мадам Олин выстрелила почти небрежно, но меня при этом перекосило изнутри.

Все взгляды в зале обратились ко мне — хищно, с нескрываемым интересом. Шеи студентов вытягивались, как у грифов над трупом возможного скандала.

Я сжала зубы, хоть и знала, что он физически не смог бы соврать об этом, но всё равно отчего-то переживала: точно ли мы сделали всё верно?

Но Томас лишь спокойно посмотрел куда-то в дальнюю точку и произнёс:

— Нет. Это была командная работа.

Мисс Олин лишь хмыкнула, вновь невольно скользнув по мне дотошно изучающим взглядом преподавателя, который точно не верил в мои способности до этого момента.

— Ты наследный принц нашего государства? — продолжила мадам Олин. Голос её становился всё резче, будто она сама себя загоняла в угол.

— Да.

— А теперь попробуй соврать, Томас… На прошлом занятии ты сорвал мой урок специально?

Вопрос был похож на удар плети. Публичное унижение, замаскированное под педагогическое давление.

— Да, — произнёс Томас без паузы.

И это «да» прозвучало так спокойно, так просто, как будто в нём не было ни толики сожаления.

— Достаточно, Томас. За зелье получаешь высший балл. А за признание в содеянном — неделю ночной отработки в библиотеке, — подвела итог женщина, и её тонкие губы впервые дрогнули в подобие улыбки, словно она получила давно ожидаемое удовольствие от поимки нарушителя правил.

Точно в подтверждение моих мыслей она тут же обратилась ко всей аудитории:

— У вас есть ещё пятнадцать минут на исправление ваших зелий. Те, кто сдал, можете заниматься самостоятельно, но просьба не покидать аудиторию до конца занятия. А я тем временем сообщу добрые вести ректору.

И, прежде чем кто-то успел задать вопрос или возразить, она уже покинула кабинет. При этом по классу прокатился лёгкий разноголосый вздох: кто-то тихо выругался, кто-то рассмеялся, мол, пронесло.

Я смотрела на принца, поднимающегося по ступеням, как на наваждение, от которого никак не избавиться. Его ухмылка на губах говорила мне, что он был намерен продолжить свою игру. А я уже наигралась вдоволь.

И потому мой исписанный блокнот с хлопком закрылся, а я собрала вещи и первой ушла с пары, которая для меня была явно закончена. А значит, и находиться здесь я больше не была обязана.

В отличие от того, кто, наплевав на распоряжение преподавателя, совершенно бесцеремонно двинулся за мной следом.

Ну а как же иначе. Он явно не собирался упрощать мне жизнь.

— Ты же не думаешь, что я снова позволю тебе вот так просто исчезнуть, правда? — его голос настиг меня почти сразу — мягкий и тошнотворно уверенный. — В прошлый раз я искал тебя неделю. Такой ошибки я больше не допущу.

Как только за нашими спинами захлопнулась дверь аудитории, я почувствовала, как коридор мигом стал слишком узким. Мы шли рядом, и каждый его шаг будто нарочно был отмерен в такт моему. Я не останавливалась, не замедляла шаг и даже не поворачивала голову в его сторону.

— Послушай, — начала я, стараясь держать голос в пределах ледяного спокойствия. — Я не знаю, зачем тебе всё это. Но ты зря теряешь время, лучше возвращайся в аудиторию. Не факт, что мадам Олин не появится в самый неподходящий момент.

Слова выходили ровные, чеканно-холодные и точно прочерчивали невидимую черту между нами. Только он, похоже, воспринимал её как вызов.

Ведь Томас схватил меня за рукав рубашки в движении, которое инстинктивно заставило меня остановиться вслед за ним.

— Ты, кажется, не понимаешь, Эдель, что мне плевать на это, — произнёс он низким, изменившимся вмиг тоном, в котором проскользнули первые раздражённые нотки нетерпения.

Я скинула его руку, как налипшую на пальцы грязь, и тут же сделала шаг назад — быстрый, отмеренный, но сдержанный только внешне.

И всё бы ничего.

Если бы он не замер, словно статуя. Если бы его взгляд не приковался к моей приоткрывшейся шее. Если бы на его лице не дрогнула усмешка, за которой почти можно было увидеть хищный оскал. Ведь Томас наклонил голову чуть вбок, и я услышала, как в его мыслях наконец сложился пазл.

— Так, значит, ты отвергаешь меня, потому что у тебя уже кто-то есть?

Он не спрашивал — он утверждал. Но всё же сохранял для меня шанс что-то опровергнуть. Хотя как ещё можно было трактовать те тени поцелуев, оставленные на тонкой коже, которыми Данте исцелял меня от кошмаров? И оттого я даже позволила себе нарочито нагло усмехнуться ему в лицо.

— Я не отвергаю вас, ваше высочество, — произнесла я с подчёркнуто холодной вежливостью, которую могла бы позаимствовать у самого Лиама. — Я недоумеваю, что вы всё ещё здесь делаете.

Томас шагнул вперёд, будто хотел возразить. Пальцы дрогнули от желания схватить меня вновь — за запястье, плечо, волосы. Но он сдержался, хотя ноздри гневно вздулись, как у дракона.

Я прошла мимо, нарочно задевая его плечом, и с филигранной жестокостью всадила ему нож из слов прямо в грудь:

— Разве может принц снизойти до того, чтобы бегать за какой-то девчонкой, как дворовая шавка за костью? Не утруждайся с ответом. Падать ещё ниже, поверь, не стоит.

И я, не дожидаясь его реакции, просто пошла дальше уверенным шагом, с прямой спиной и кипевшей от раздражения Тьмой под кожей, решив для себя одно: раз он не умеет проигрывать, пусть учится на мне.