Глава 26

По-настоящему выдохнула я только тогда, когда переступила порог тренировочного зала, где меня уже ждал двухметровый мрачный ассасин с каменным лицом и протезированной рукой.

Мастер Аарон даже не поднялся со своего любимого кресла. Только оторвался взглядом от книги на секунду и, скользнув по мне равнодушными глазами, тихо буркнул:

— На ринг. Я смастерил тебе с десяток новых манекенов. Развлекайся.

И, махнув здоровой рукой, снова погрузился в своё чтиво, будто я была просто частью фона. А я, невольно выдохнув с облегчением, киваю ему.

Здесь, по крайней мере, всё было просто: удары. Контрудары. Магия. И литры пота.

Никаких двусмысленных взглядов. Никаких чужих рук на запястьях. Только я, моя сила и десяток зачарованных кукол, которым не жалко было отрывать головы.

И я делала это с удовольствием. С магией, с клинками, с грязным пыхтением и остервенелой злостью. Методично повторяя движения в медитативном трансе, который позволял очистить мою дурную голову от мыслей хотя бы на некоторое время.

Пока я не превращалась в выжатую тряпочку на ковре. Мокрая насквозь, с разметавшимися волосами, горящими мышцами и дрожащими от переутомления пальцами.

— Всё. Отмучилась. Отмените приговор, — выдыхаю я с хрипом и мольбой, распластавшись на матах и глядя невидящим взглядом в потолок.

Мастер Аарон не шевелится. Только лениво перелистывает страницу. И, не изменяя своей любимой бесцветной интонации, произносит сухо:

— Жалеешь ты себя много. Вижу ведь: можешь больше. Только не хочешь. А между тем включать режим берсерка на рефлексах лишь в случае угрозы жизни чревато…

Он отрывается от книги, впечатывает в меня свой стальной взгляд и добавляет с намёком:

— … Может, опять пригласить кого-нибудь, кто поможет тебе «чуть-чуть» позлиться?

— Нет! — вырывается из меня резче, чем я рассчитывала. Голос почти звенит на изломе, как струна. И губы чуть заметно дрогнули.

— Значит, вставай. И не ной.

И сложно было ответить на это хоть что-то, чтобы не нарушить приказ. Пришлось поджать губы, собирать себя по частям и вновь подняться.

Все равно Тьма неустанно продолжала плескаться внутри тяжёлыми волнами. Она набухала под кожей, как опухоль — живая, пульсирующая, готовая лопнуть в любую секунду и разорвать меня изнутри. И чем ближе приближалось назначенное Ей время, тем громче становился этот внутренний гул: давление, пульсация.

Я больше даже не пыталась сопротивляться. Ведь всё было бессмысленно, почти как бороться с приливом в шторм.

Поэтому я отпускаю её. Даю волю этой чёрной, вязкой магии, что растекалась по венам, словно ядовитый дым, и направляю всё в очередной манекен. Бью хлёстко, точно кнутом, с выверенной, вымеренной агрессией, что глухо клокотала во мне вулканом уже не первый день.

Имя этому вулкану было несправедливость.

Имя той лаве, что бурлила внутри — страх.

А пеплу, что погребал мои надежды, — беспомощность.

Мастер Аарон на мгновение даже поднимает взгляд — полный едва скрытого изумления. Он наблюдает за моим внутренним разломом, как за редкой пьесой, где каждое заклинание — кульминация.

И я удовлетворяю его желание об эпичном финале очередным импульсом злости, когда слышу с края зала лёгкий смешок. Я узнаю его за доли секунды — и потому без единого колебания швыряю заряд в его сторону, точно в ответ на вызов.

Ведь знала, что он вновь его ловко поймает, как брошенный мяч в игре. А потом тёмный маг, как ни в чём не бывало, крутит заклятие на ладони, словно игрушку, и только ухмыляется довольно:

— Ну, уже хотя бы не бьёшь своим любимым огнём. Значит, прогрессируешь, — слышу я голос Лиама и невольно расслабляюсь, увидев знакомую рыжую макушку.

Рядом с ним всё ещё сидел неподвижный ассасин, вернувший взгляд к, вероятно, чертовски увлекательной книге. Мы оба с Лиамом обратили внимание на её обложку — и, обнаружив на ней страстно обжимающуюся парочку в облаке рваных рубашек и клише, не рискнули прокомментировать.

Мы просто сделали вид, что ничего не заметили.

А ассасин сделал вид, что так и нужно.

— Спасибо, что подменили меня, мастер, — лениво бросает Лиам, при этом разворачиваясь ко мне и не без сарказма уточняя: — Надеюсь, она была хорошей девочкой?

Я выдыхаю сквозь зубы. Улыбка на губах — оскал, за которым ничего, кроме усталости и раздражения.

— Никогда такой не была и, боюсь, уже не стану, — бросаю я, спрыгивая с постамента и вытирая шею влажным полотенцем.

— А ты что, собираешься кормить меня исключительно издевательствами? Я, между прочим, ещё не обедала. Что скажешь насчёт жареной курочки?

Предложение как спасательный круг. Тёмный маг закатывает глаза, всем своим видом давая понять: тебе бы только пожрать. Но, конечно же, соглашается присоединиться ко мне.

Ведь сам был таким же.

Мастер на прощание даже не удостаивает нас ответом — только педантично перелистывает страницу и демонстративно делает вид, что нас словно уже и не было. Потому мы и уходим, тихо посмеиваясь над ним за плотно закрытой дверью.

Только выйдя за пределы зала, я наконец выдыхаю по-настоящему. Чувствую, как нити напряжения, пронизывавшие плечи и позвоночник, начинают расползаться, а пальцы перестают дрожать от налипшей на них, как густая смола, Тьмы. Не до конца, но достаточно.

По дороге я спросила Лиама о его недавней поездке в королевский замок. Его вызвали как одного из ведущих специалистов по нежити — и это уже многое говорило о моём новом друге. А там, за высокими и якобы неприступными стенами, было не до приёмов и балов.

Нечисть расползалась по окраинам, как жирные чёрные тараканы: быстро и агрессивно.

Именно это ощущение — что что-то происходит, но никто не знает что — повисло в воздухе и не рассеивалось. Даже в Академии, на видной трибуне второго этажа, куда нас впустили лишь благодаря положению Лиама, чувствовалось это нарастающее напряжение.

Мы сидели с ним на ложах преподавательской галереи, наблюдая за залом внизу. Просторная столовая, залитая солнечным светом, была удивительно пустой. Особенно если приглядеться, невооружённым глазом было видно: синие лацканы, зелёные, белые и серые мелькали здесь и там.

А вот красных почти не было.

Боевые маги, носившие цвета крови на своих рукавах, исчезали из стен Академии один за другим. Отряд за отрядом призывали на фронт, как полноценных солдат. Без каких-либо предупреждений. Только приказ — и марш-бросок во мрак, где гудела Тьма и откуда всё чаще не возвращались даже командиры.

Вот почему сейчас я сидела здесь с Лиамом, а не с Данте.

Но мне не было обидно: он осознанно не выбирал лёгкого пути. Да и я бы никогда не попросила его остаться.

Просто… без него теперь мне было пусто.

Данте был там, за пределами спокойствия, среди тех, кто командовал и брал на себя больше, чем стоило. И даже если я делала вид, что принимаю всё как должное, то всё равно при этом невольно ловила себя на том, что ищу его в толпе. И, не находя, чувствовала, как лёгкий налёт тоски в воздухе, как пепел, так явственно давил на плечи.

Я отвлекаюсь, задавая Лиаму череду моих вопросов на волнующую меня тему. И чёрный маг лишь раздражённо качает головой, а потом, словно вспомнив, с кем он говорил, находит повод спросить:

— Может, это я должен спрашивать у тебя? Ты у нас жила с этими тварями бок о бок столько лет. Так скажи лучше: какого лешего с ними происходит?

Лиам резал мясо в своей тарелке с таким остервенением, будто именно оно было виновато в происходящем. И, судя по нахмуренным бровям, по едва заметному тиканью в скуле, внутри него кипела тревога, которую он не умел признавать вслух.

Наверное, всё действительно было плохо. Гораздо хуже, чем маг готов был мне признаться. Я в этот момент чуть замедляюсь, задумываясь, прежде чем всё же произнести:

— Лучше не бросайте на них все силы. Переждите. Такие вспышки быстро выгорают. Они сами разбредутся, как только… придёт время. — И голос мой, говорящий со скрытым знанием дела, всё же заставляет Лиама поднять на меня глаза, при этом не донеся свою вилку до рта.

Он уставился, как будто впервые увидел. Потом медленно отложил приборы и наклонился над столом чуть ближе:

— Ты говоришь так, словно знаешь, что ими кто-то управляет.

Слово «кто-то» повисает между нами как дым. Лиам говорит это вполголоса не потому, что боится, а потому, что надеется, что ошибается.

А я… я не сразу нахожу, что ответить. Потом всё же поднимаю на него взгляд — уставший, пустой — и пожимаю плечами как ни в чём не бывало:

— Я не знаю, Лиам. Я просто предполагаю.

Тёмный маг продолжал смотреть на меня, будто пытаясь увидеть во мне ложь — ту самую, которую я не сказала. Но через мгновение отвёл глаза и, откинувшись на спинку стула, заговорил уже другим, отрешённым тоном:

— Зелье на своём уроке ты явно не дегустировала… Как он, кстати, прошёл?

От его внезапной смены темы я вздрагиваю и неосознанно стискиваю вилку крепче. Лиам, заметив мою реакцию, довольно усмехается:

— Ага. Вижу по глазам: есть что рассказать.

Ну я и рассказала. Всё — от начала и до конца. И про сам урок, и про маленькую месть мадам Олин. И про финал — эту неприлично мерзкую сцену в коридоре.

Сейчас, пересказывая всё вслух, я понимала, насколько мне повезло, что нас никто не слышал. Никто, кроме стен. Но даже они, кажется, поклялись молчать.

Я же так и не проговорилась парням о том заклинании.

Лиам слушал меня молча. Его насмешливая ухмылка, которая сперва ещё жила на лице, постепенно тускнела по мере рассказа. А когда я закончила, он потёр переносицу — жест уставшего человека, у которого уже болит голова от происходящего — и спросил так, словно на деле и не хотел знать ответ:

— Ну и что ты ему сказала после этого?

Я, не останавливаясь, похрумкивала сахарными трубочками и запивала всё обжигающе-горячим чаем.

— Послала, конечно же — фыркнула я. — Что ещё оставалось? Вообще никаких границ у этих аристократов.

Лиам посмотрел на меня так, будто с минуту пытался понять, не вру ли я вновь. Но, увидев моё хмурое выражение лица, как-то внезапно расплылся в кривой улыбке. А потом — без предупреждения — рассмеялся в голос. Хрипло, звонко, по-настоящему!

И мне оставалось лишь поражённо смотреть на это редкостное явление, видя, как друг заливисто смеялся так, что его рыжие волосы рассыпались по плечам, как языки пламени.

— Хотел бы я увидеть его физиономию, когда ты ему влепила очередной отказ! — заливался рыжий и, вероятно, действительно совершенно бесстыжий маг, который совсем не обращал внимания на то, что меня это беспокоило.

— Тебе смешно. А мне что делать, если ситуация повторится? — хмуро бормочу я, нервно помешивая маленькой ложечкой невидимые остатки нерастворившегося сахара в чае.

Лиам при этом, отсмеявшись, но не прекращая ухмыляться, предлагает простой вариант:

— А ты всё ещё не знаешь, с кем на самом деле связалась? О боги, Эдель, просто скажи Данте — и твоя проблема исчезнет. Навсегда, — этот хитрый лис смеётся, но за иронией я читаю намёк на тайну, которой не понимала. — Только, умоляю, предупреди меня заранее. Я хотя бы успею спасти пару драгоценных фолиантов, прежде чем Академия рухнет.

Лиам при этом нагло потянулся к моим сахарным трубочкам. Ревнивый взгляд, провожающий исчезающий десерт, всё ещё пытался вычислить, сколько в его словах было шутки, а сколько — правды.

— Сама разберусь, — протягиваю я в итоге с напускной ленцой. — Если станет совсем невыносимо — отправлю принца подальше, чем к лешему.

— За гору Эндерхана? — намекает на мой прошлый дом друг.

— … Ну нет, не настолько же я жестока.

И наш громкий смех, который раздался в унисон, мигом отразился от высоких потолков столовой, разлетелся волнами по старым стенам Академии, точно след морской пены, что застывает на скалах.

На этой волне и завершился наш обед — ленивый, сытный и почти бесстыдно-счастливый. Вторую половину дня мы прожигаем до смешного непродуктивно, но до боли весело. Будто два сговорившихся преступника, мы решаем: раз не получается сосредоточиться на учёбе, значит, пора устроить побег.

Сбежать от магии, ответственности, ранговых систем и чужих ожиданий. Инициатором пусть и была я, но ворчливый маг как-то несильно сопротивлялся идее пойти на рандеву с морем. И мы должны были успеть до того момента, пока оно к вечеру не превратится в пристанище русалок с дурным настроением.

Поэтому, недолго думая, мы затащили с собой и Еву с Марком — каждый из нас, как опытный обманщик, придумал им оправдания, чтобы те хоть ненадолго смогли бросить работу.

План нашего побега был почти идеален. Ну, не считая того, что мы смеялись громче, чем говорили, тем самым едва не дав себя поймать с поличным. Но кого это волновало? Мы были счастливы.

И это была, без преувеличения, лучшая идея за всю прошедшую неделю.

Потому что я вновь смогла вздохнуть полной грудью. И плескаться в воде, захлёбываясь смехом и влюбляясь в море, как в первый раз — в это синее, солёное и дикое море, которое принимало меня всю, целиком, с потрохами и всеми тайнами.

— Ты сейчас сама в русалку превратишься, пойдём уже на берег, — смеётся Ева, силой вытаскивая меня из воды. — Там ребята фрукты нарезали. Пойдём ограбим их, пока осталось ещё что-то!

Подруга машет руками в сторону парней, крича, чтобы те не вздумали съесть всё без нас. А я, запыхавшаяся, мокрая до нитки, с пульсирующим в груди сердцем, понимаю: плевать, сколько продлится это счастье, я его всё равно никому не отдам. И я вгрызаюсь в него зубами, словно это лето было одним сплошным сладким куском.

И лежа на мягком пледе, раскинувшись на спине, точно счастливая кошка, я потягивалась и жмурилась под яркими лучами. Для полной идиллии не хватало только синей макушки поблизости и, может, холодного морса.

Однако мысли всё равно были поразительно легки и прозрачны, как облака, а идеи о том, как провести этот вечер, — просто безграничны. В них в основном фугировал закат на крыше Академии, вино и хорошая компания до утра.

Но стоны окружающих друзей явно говорили мне: у мира были на нас другие планы. Один за другим они начали соскальзывать с моего воображаемого пикника:

— Боюсь, пока мы тут сидим, ко мне наверняка с десяток студентов прислали. Да и тебя, Эдель, тоже ждёт работа в алхимическом кабинете. Мазь от ожогов сама себя не сделает.

Словно слишком высоко взлетевшую муху, Марк прибивает меня тапком из слов обратно к земле. Про мази, что потом отправят на передовую, я, конечно, помнила. Однако такой ярко-розовый, нереалистичный закат всё равно пропускать не хотелось.

Не тогда, когда их в моём запасе оставалось считаные единицы.

— И не забудь, у тебя завтра встреча с ректором, — небрежно напоминает Лиам, заставляя меня только раздосадованно вздохнуть, ведь строить порталы я всё ещё училась с большим трудом.

Марк, точно соглашаясь с важностью моей учёбы, вольготно лежал на боку, подперев щёку кулаком, и хрустел дыней, сверкая загорелым торсом и тем самым доводя до белого каления Еву. Слюни у неё текли, конечно же, исключительно из-за сладкого запаха фруктов. Только из-за них.

Я приподнимаю бровь, и Ева, поймав мой взгляд, закатывает глаза и утрированно тяжело вздыхает.

— Увы, у меня тоже полно работы. Завтра и послезавтра — без шансов. Но… через два дня я совершенно свободна.

Она оживает. Её каштановые волосы, выжатые и высохшие в тугие завитки, обрамляют милое лицо сердечком, а сама она, сияя своей широкой белоснежной улыбкой, как будто загорается изнутри вновь, когда говорит:

— Вот тогда и устроим пикник с булочками. Обещаю: я вытащу их из кафе любой ценой, Адель!

Нам всем предложение Евы пришлось по вкусу, и на том мы и порешили.

Нехотя собрав вещи, с каплями моря на коже и песком в складках одежды, мы проводили Еву до её кафе, где витали ароматы тех самых булочек и ванили. А потом втроём — я, Лиам и Марк — лениво потянулись вверх по вечерним улицам города Грёз.

Где камни мостовой были ещё приятно нагреты от солнца, а небо постепенно наливалось медью и золой, как будто город замирал на границе между двумя дыханиями: дневным и ночным.

— Эдель, — вдруг нарушает тишину Лиам, — а ты не расскажешь, как так вышло, что Ева зовёт тебя Адель? Это ведь не случайность, верно?

Он спрашивает без нажима, почти вскользь, будто между прочим. Но я чувствую, как за этим «между прочим» скрывается внимание и участие.

Я же, вымотанная дневной тренировкой и морем, лишь так расслабленно, почти грустно усмехаюсь, но почему-то именно сейчас не хочу лгать.

— Я хотела себе новое имя и новую жизнь… Последнее у меня вышло само собой, а вот с первым расстаться так просто не получилось. Вот Ева и зовёт меня тем именем, которое я носила, когда больше всего на свете не хотела быть собой, — с лёгким сердцем признаюсь я.

И после наступает пауза — тёплая, немножко горькая, но светлая. Каждый из них понимает мои слова на свой лад: Лиам — с задумчивым прищуром, Марк — с улыбкой на губах, в которой читалось всё понимание мира.

— От себя убежать не так просто, да? — тихо произносит блондин, пряча руки в карманах брюк и, запрокидывая голову, вдыхает воздух так глубоко, как будто хотел раствориться в нём.

Я не отвечаю — просто киваю. И это движение не знак согласия, не ответ и даже не утешение. Это — признание.

Да, не убежишь. Ни от себя, ни от того, что внутри. Ведь сколько бы ни бежала, сколько ни скрывалась под масками, ни сжигала мосты и ни ломала стены, всё равно догонит. Потому что в каждом отражении, в каждом взгляде всё равно будет Она.

Олицетворение моей Матери — это я сама. Только сломанная и собранная заново Тьмой.

И я принимаю в себе её часть, даже самые тёмные и нелицеприятные осколки моей души. Даже страх и злость. Даже ту Тьму во мне, от которой столько лет я пыталась избавиться.

Понять это — значит остановиться. И впервые по-настоящему признаться в том, что убегать-то и не нужно было. Что вся борьба внутри — не битва, а путь. Его стоило пройти, чтобы вынести урок.

И Лиам, тонко чувствующий сквозную боль в моём молчании, смотрит на меня изумрудными глазами, встряхивает огненные, как пламя свечи, волосы. И, не отрываясь от закатного горизонта, тихо произносит:

— Прости себя. Ты — не следствие своих решений. Ты — следствие обстоятельств, с которыми мало кто бы справился.

И эта фраза как выстрел. Тихий, точный, в самое сердце.

Он вспарывает старую, криво затянувшуюся шовную нить на моей груди, чтобы вложить в неё новый смысл, которого мне так не хватало. Смысл, который, может быть, я когда-нибудь приму.

Я поворачиваюсь к нему на ходу. Не говорю ничего: не нужно. Просто улыбаюсь. И он отвечает мне тем же — мягко, спокойно, будто понимая больше, чем можно выразить словами.

И пусть этот вечер не был похож на особенный: не было крыш с видом на город, не было вина, не было разговоров до полуночи.

Но были улицы, по которым мы шли. Была прохладная соль на губах от ветра. Было что-то невесомое и хрупкое между тремя непохожими друг на друга душами, пережившими слишком много — и потому вдруг ставшими ближе.

И пока небо медленно темнело над головой, я чувствовала: Тьма во мне больше не казалась такой уж страшной.

Потому что теперь, кажется, я была в ней не одна.