Глава 27

Мы замерли меж двух огней — между прошлым и будущим. И молча слушали песню ветра и ночи прямо посреди городской стены.

С одной стороны, под нами раскинулся город Грёз, дышащий собственным ритмом и почти не знающий о войне, которая подползала всё ближе. Однако даже в его уютном свете вечерних магических фонарей всё равно таилась тревожная дрожь ожидания.

А по другую сторону — иное царство. Там, где начинался лес, начиналась и Тьма. Она стекала по стволам и вилась меж ветвей, сжимая чащу в своей когтистой лапе. Там было не просто темно — там царила мёртвая тишина, от которой мурашки шли по коже. И эта Тьма больше не была безликой — она набирала вес, дышала и наблюдала за нами с едва сдерживаемым голодом.

Выстроившиеся лагеря солдат на периферии кромки леса без слов доказывали нам, что причины бояться Тьмы с каждым днём становились всё более весомыми.

И даже ветер здесь, наверху, был иным — живым, почти хищным, с запахом магии, дыма и далёких костров, в которых сжигали всё, что мы больше не могли спасти.

Потому время на моих часах застыло в извечно тревожном «без пяти», будто даже оно боялось шагнуть дальше. Ведь ещё одна неделя промелькнула, как один вдох.

Неудивительно, что я стала красть у судьбы даже эти быстро ускользающие часы, когда Данте вёл дозор со стены, как и ещё десяток студентов Академии, расположившихся там через каждые пятнадцать метров.

Однако я чувствовала: мы всё равно были там лишь вдвоём. Мир будто сжался до этой узкой полоски крепостного камня, до длины его дыхания и моей ладони в его руке.

Я сидела на стене, вольготно откинувшись на зубец и свесив ноги вниз, как ребёнок. А Данте лежал рядом, устроив свою уставшую голову у меня на коленях. Пальцы рассеянно касались синего вороха его волос, будто я пыталась распутать в них клубок тревог, накопленных за дни. Его беззвёздные глаза неотрывно смотрели на горизонт, будто ожидали, что в любой момент штиль спокойствия может смениться штормом.

А я смотрела не на небо, не на город внизу, не на Тьму за горизонтом — только на него. Запоминала черты, линию челюсти, разрез глаз и изгиб чувственных губ. Будто знала, что это мгновение надо высечь на сердце нестираемым воспоминанием.

Чтобы и годы спустя, когда он перестанет быть моим, эта фантомная боль под рёбрами всё ещё сидела во мне занозой и напоминала об одном: я жила. И я любила его.

И я находила в этом странное, невозможное спокойствие. Пока Данте, не отводя взгляда от горизонта, таким мягким, хрипловатым баритоном разрезал тишину, как ножом ткань:

— Мне всегда нравилось это место. Согласись, в этом есть что-то почти романтичное — замереть на краю, когда там внизу, может быть, полмира горит в огне.

Я усмехнулась одними губами и поддержала его ничего не значащей шуткой с налётом ревности — за то, что у него, возможно, было с кем-то больше времени, чем у нас вдвоём:

— Признавайся, раньше ты тоже водил сюда девушек на свидания?

Данте слегка повернул голову ко мне, мягко скользнул взглядом по лицу и устало улыбнулся:

— Нет. Я знал, что стоит мне подпустить кого-то ближе — и они сбегут. Всё, что связано с этим местом, с моей магией, с тем, что я делаю… оно отталкивает. Мне было проще не позволять себе подобной близости и…

— … И?

— … И ты всё испортила, — расплываясь в обезоруживающей улыбке, произнёс он, касаясь моей щеки тёплыми пальцами.

И я ответила ему лёгкой усмешкой, но даже в ней уже чувствовалась трещина, как в стекле, которое слишком долго держало удар. Потому что в тот самый момент, когда его взгляд касался меня, внутри будто натягивалась струна — тугая, дрожащая.

Она начинала играть во мне ту ритуальную песню, которую сложно было скрыть в блеске небесно-голубых глаз.

Где моя любовь к нему была просто песней о горе, сыгранная в реверсе. Будто каждое моё непроизносимое «люблю» звучало в его адрес как «прости».

Прости, что не скажу всего. Прости, что ты даже не узнаешь, за что.

И сердце, вместо того чтобы гулко стучать в груди, уже медленно покрывалось болезненной коркой льда от молчания.

Да, я молчала. Молчала о самом важном. О том, что Тьма уже скреблась когтями внутри. Что она сжирала меня заживо, без остатка. И что я не просто была в него влюблена — я была переплетена с ним, с этим миром, с этой болью.

И когда меня не станет — это не будет простым исчезновением. Это будет закономерным завершением, ради другого начала.

Но пока я молчала, я верила, что это тоже забота. Что любовь — это не всегда о спасении. Иногда это о безмолвной стойкости. О том, чтобы просто быть рядом до последнего. Чтобы позволить себе гореть в жарком пламени, но не сжигать при этом тех, кого ты любишь.

— Эдель, — тихо произнёс он, не отрывая от меня до боли внимательного взгляда, — почему у меня ощущение, что у тебя вечно на кончике языка застревают слова, которые ты никак не решишься мне сказать?

Я проглотила комок в горле, чтобы так беспечно пожать плечами, но всё равно невольно прятала взгляд в уютной Тьме. Она заботливо скрывала все мои чувства, точно зная, что он не выдержит правды.

— Прости. Я действительно вечно всё порчу.

И в следующий миг что-то изменилось между нами. На нас опустилась оглушающе громкая тишина. И Данте — всего на миг — замер, посмотрел на меня, не сразу понимая, что я говорила всё это всерьёз. А потом он поднялся одним слитным движением, и его пальцы — такие тёплые, отравляюще-нежные — коснулись подбородка и приподняли его, всё же заставив наши глаза вновь пересечься.

— Ну, значит, нас теперь таких двое, — выдохнул он с тонкой усмешкой, в которой было больше боли, чем лёгкости. — И, знаешь, я даже думаю, что это к лучшему.

Данте выпрямился, сделал паузу, пока заправлял мне за ухо непослушный белоснежный локон.

— Потому что на самом деле… я уже давно разучился бояться, Эдель. Раны, кровь, потери — всё это стало неотъемлемой частью меня. Я научился с этим жить. Но когда ты молчишь… вот так… — он на секунду замолк, — я действительно начинаю бояться. Потому что боюсь потерять тебя.

И его глухие слова были настолько искренними, что от каждого из них у меня будто ломалось по косточке внутри. Однако он невольно ухмыльнулся одним уголком губ, а после произнёс уже окрепшим голосом:

— Так что я меняю признание на признание. У меня тоже есть скелеты в шкафу, о которых я не знал, как тебе признаться, но, думаю, время пришло.

Он сделал паузу, вдохнул как можно глубже, точно перед опасным погружением на ту глубину, где мы ещё не были. И пришёл мой черёд — с такой затаившейся опаской, но при этом с полным доверием — смотреть в глаза тому, кому так сложно было выдохнуть своё короткое признание в воздух:

— Дело в том, что… Геральд на самом деле мне не отец, как ты думала, — Данте выдохнул, но сам почти превратился в замёрзший камень, когда продолжил: — Он просто хороший человек, который увёз меня в ту деревню и тем самым спас мою мать — нимфу. Именно от неё мне достался этот цвет волос, который тебе так нравится.

Его улыбка была прозрачна, как и призрак его матери, что отражался в осколках его воспоминаний. Я слушала его, затаив дыхание, ведь даже не смела ранее спрашивать о чём-то настолько личном.

— Он спас её от моего настоящего отца, который не желал видеть наследника-полукровку. Свидетельство его слабости к тем, кого он так упорно презирает при других… Но Геральд не смог спасти её от меня. Она умерла при родах.

Ещё одна пауза, которая ударила меня под дых. А моя рука, сжавшая его ладонь, была лишь знаком молчаливой поддержки. Данте продолжил спокойно, почти отрешённо:

— Поэтому я и жил с Геральдом в той глуши так долго, как мог. И до сих пор безмерно благодарен ему за то, что именно он вырастил меня, заменив мне настоящего отца.

Его взгляд невольно устремился вверх, когда он перешёл на мрачный шёпот:

— Вот только… это не отменяет того факта, что в жилах моих течёт кровь человека, которого я ненавижу всей своей душой. Он…

Данте окончательно подавился собственными словами и замолчал. И я видела — почти физически ощущала — как туго давалось ему это признание. Как в нём на просвет виднелась эта боль — старая, перманентная и давно привычная.

Боль, от которой не плачут — к которой прирастают. И в какой-то момент она начала душить его настолько, что он уже не был в силах продолжать. Он просто отвёл взгляд, пряча его в том мрачном, вязком горизонте Тьмы, где не было — и, возможно, никогда не будет — ни одного просвета.

Я коснулась его пальцев медленно, без слов. А потом выдохнула, и мой голос прозвучал глуше, чем хотелось бы, но с той же просвечивающей на свет болью:

— Мы не выбираем родных, Данте. Уж я-то это точно знаю.

Он вернул ко мне взгляд, но молчал, будто боялся сломать хрупкую, редкую искренность между нами. И в этой тишине — его просьба. Молчаливая, но не оставляющая мне шансов.

И потому я почти так же мучительно втянула воздух, собираясь прыгнуть вслед за ним в эту холодную воду тяжёлых признаний.

— А я и не знала никогда отца. И, может быть, это и к лучшему. Мне всегда хватало с лихвой той ненависти, которую я испытывала к матери…

Я тяжело сглотнула, чувствуя, как на горле вновь сжималась змеёй Тьма, которая смеялась в ответ на мои слова. Я игнорировала её, с хрипом признаваясь самой себе:

— Но ненавидела я её не потому, что она была монстром, Данте. Я злилась потому, что всю ту детскую, чистую, до боли преданную любовь, с которой я цеплялась за неё изо всех сил, она оставила без ответа…

Мои ресницы опустились вниз, не в силах выдержать груз собственных слов.

— … И в этом молчании она умерла. Хотя я так сильно хотела ей угодить, что сама добровольно едва не стала её… отражением. Лишь пустым эхом той, кто никогда меня на деле и не слышала.

Я закачала головой, не признаваясь в самом страшном. Просто отказывалась сказать ему правду до конца. О том, что всё ещё было впереди. О том, что моя Мать больше не собиралась меня спрашивать — Она просто молча возьмёт своё.

Данте смотрел на меня так, будто в отражении моих глаз видел самого себя. Потому он и не давил, не вытягивал признаний, к которым я ещё не была готова. Просто протянул руку и, мягко коснувшись моих щёк, шепнул тем голосом, в котором плескалась вся глубина океана:

— Я понимаю. Это и мой страх тоже — стать тем, кого я больше всего презираю… Но ты никогда не станешь такой, как она, Эдель.

Он сделал короткую паузу и с уверенностью добавил:

— Я тебе просто не позволю. И ты тоже не дашь мне скатиться в эту пропасть.

И то, как я слушала его, с замеревшим от щемящей нежности сердцем, казалось, выдавало степень моей влюблённости по глазам. Потому что Данте улыбнулся мягко и, склоняясь ко мне, прижался лбом к моему:

— Просто смотри на меня, как сейчас, и, обещаю, тогда бояться больше не будет смысла. Пусть лучше они боятся нас.

Его нежный поцелуй на моих губах запечатал его слова, как клятву, отдававшую на вкус солью моря. Того самого, где тонут все, кто слишком сильно любит.

И если бы мне когда-нибудь пришлось рассказать кому-то, что значит быть живой — по-настоящему, до кончиков пальцев — я бы сказала: это значит не бояться. Не отводить взгляд.

А любить так, как будто не будет второго шанса. Всегда оставаться упрямо стойкой перед лицом жизни, которую нельзя отрепетировать и прожить дважды.

И пока я слышала в ушах эту проклятую ритуальную песню о горе, я осознанно выбирала сыграть её в реверсе. И потому целовала его в ответ так, будто завтра могло и не случиться.

…Но хуже, наверное, было то, что оно случилось. Это «завтра» было слишком безжалостным к нам. Оно не дало нам шанса остаться в той зыбкой сказке, где можно было просто быть рядом.

Оно, словно нарочно, разбило нас обратно на роли — выставило по разные стороны фронта, будто мы снова были всего лишь двумя солдатами на войне. Где чувства — это роскошь, которую мы не могли себе позволить.

Данте утром вновь легко надел маску командира, который отправился отдавать совсем не лёгкие приказы. А я вернулась в ту реальность, где была не просто глупой девчонкой с влюблённым сердцем, а тёмной ведьмой, которая осознанно взвалила на себя работу в лаборатории Марка.

И потому на следующий вечер я спешила по коридорам Академии — с растрёпанным хвостом, перепачканными чернилами пальцами после занятий и острым ощущением в груди, что я снова часть мира, в котором Тьма не даёт поблажек.

А иногда даже специально ставила мне каверзные подножки.

И тогда я с треском врезалась в появившееся из ниоткуда препятствие, словно в каменную плиту. От удара пострадала, конечно же, больше я сама, чем камень.

Ведь меня грубо швырнуло на белоснежный мрамор, о который мои острые колени оцарапались, как о наждак. И в воздух тут же взлетел рой проклятий, а вместе с ними — все мои книги.

— Не рычи на меня так. Кто вообще в здравом уме будет бегать по мрамору? Здесь же все кости себе можно переломать!

— Вопрос в другом: какой идиот додумался отделывать замок, который будет служить для обучения студентов, этим самым мрамором? Глупость несусветная!

— Мой прадед, знаешь ли… — с нескрываемой усмешкой вставил знакомый голос. И я только в тот момент поняла, с кем столкнулась.

Томас, приводя себя в порядок, стряхнул с мантии невидимую пыль, но, заметив, как я зашипела от боли и пыталась подняться, всё же смягчился:

— Ты в порядке? Дай посмотрю колено…

То, как я при этом выворачивалась, чтобы просто избежать его касания, ярко показывало, насколько сильно я этого не хотела.

Пусть боль вспыхнула под кожей, но я поднялась на ноги сама, несмотря на то что вес приходилось переносить на здоровую ногу. Было больно, но бывало и хуже. Оттого в моём взгляде читалось однозначное предупреждение: не смей даже пытаться.

Маг молча поднял руки, точно сдавался. Мои книги при этом сами подлетели с пола, складываясь в идеальную стопку прямо в воздухе.

Я стояла, взлохмаченная этой внезапной встречей, в любимом чёрном платье, подол которого теперь был безнадёжно запачкан багряной кровью. Томас при этом медленно провёл взглядом по моему дикому образу и использовал это как предлог для паузы, чтобы после произнести:

— Я хотел в следующую нашу встречу извиниться за своё поведение в тот раз… Но теперь, похоже, нужно и за это извиняться. Видимо, не мой день, да?

И эта его улыбка с ямочками на щеках была совсем не оправданием сделанному. Потому я даже не пыталась сделать вид, что это на меня работало.

— Ты меня как нашёл? — спросила я взамен, невольно прищурив в недоверии глаза.

И в этот момент мимо нас прошла троица болтливых студентов. Зелёные манжеты на их рукавах подсказывали мне, что они, как и принц, учились на факультете королевских магов.

И потому каждый из них с присущим их статусу наглостью и интересом оглядывал вырисовывающуюся картину. Однако их ухмылки быстро сошли на нет, когда они встретили взгляд холодных синих глаз. К сожалению, не моих. Но подавившись собственной смелостью, парни заспешили дальше по коридору, так нарочито громко обсуждая свою прошлую контрольную.

При этом принц, чувствуя, что ответ мне не понравится, произнёс:

— А если это правда судьба, то что тогда?

— Тогда всё ясно, — фыркнула я, закатив глаза. — Судьба частенько подсовывает мне какое-то дерьмо.

Я тихо втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы: колено ныло всё сильнее, отзываясь горячей пульсацией под кожей. Я осторожно приподняла край платья, оценивая полученный ущерб: кожа была содрана добротно, но крови было не так уж и много.

Просто рана уже распухала и явно собиралась подарить мне хромоту вплоть до больничного крыла. И эта ноющая боль злила меня куда больше серьёзных ран после моих тренировок с мастером Аароном. Ведь вышло всё до неприличия глупо.

— Ну ладно, — бросил он, будто самому себе. — Раз ты меня так ненавидишь, значит, и это переживёшь.

И прежде чем я успела хоть что-то сказать, он резко подхватил меня на руки. Без какого-либо разрешения. Просто схватил, как какой-то мешок, и в тот же миг посадил меня на широкий подоконник у окна.

— Ты что, Тьма тебя побери, творишь⁈ Ауч! Ногу отпусти, изверг! — рявкнула я, пытаясь вырваться, но всё происходило слишком быстро. Томас ловко прижал меня к холодному стеклу и разом парализовал заклинанием.

Молния магии пронзила моё тело, лишая меня любой возможности врезать в его наглую, самодовольную морду. Маг молча взял дело в свои руки и осторожно уложил ногу на выступ подоконника, прикладывая ладони к ссадине, точно знал, что делает.

И он действительно знал. Знал, как довести меня до ручки.

Ведь его сила не исцеляла, а практически выжигала из меня боль насквозь. Я при этом за секунду пережила очередные экстремальные взлёты и падения, когда в меня влили целый чан силы. Так что мои зрачки вмиг расширились, как при дозе самых запрещённых трав, а шум в ушах почти стал напоминать прибой.

Ведь как бы мне ни был противен этот пижон, не признать того, что он был силён, нельзя.

Вот только я всё равно заметила этот его насмешливый взгляд, который прошивал меня насквозь. С этой его привычной полуулыбкой на губах и мерзкой уверенностью, словно он знал о моих чувствах наперёд. Как будто я всё ещё была не больше, чем затейливая задачка, которую он с удовольствием решал.

И что-то внутри меня с хрустом надломилось, точно сломалась не кость, а сдерживающий механизм.

Я рванулась. Расплела заклятие, сжигая его магические нити изнутри самой Тьмой. А после попыталась схватить этого ублюдка за горло — резко, на рефлексах. Вспыхнувший на пальцах синий огонь обещал сжечь его дотла. Однако он предусмотрительно отшатнулся и попятился назад, только чтобы дать мне пространство, но всё равно нагло улыбался.

Улыбался, будто в этой игре всё равно проиграла я.

Ведь моя царапина практически исчезла к этому моменту, а вот злости от того, что он всё вновь вывернул наизнанку, хоть отбавляй.

— Я всего лишь исправил то, что сам и натворил, — спокойно сказал он с улыбкой обаятельного мерзавца. — Чего ты так злишься, Эдель? Или… тебе просто понравилась моя сила?

Взгляд налился вязкой, масляной яростью — той самой, в которой он так красиво сгорел бы: медленно, с треском, захлёбываясь собственным криком. Я при этом сползла с подоконника, проверила ногу. Всё было в порядке, но от этого на душе было только гаже.

— Ты явно не понимаешь по-хорошему, — холодно бросила я, поднимая на него тяжёлый взгляд, в котором похрустывал тонкий лёд, по которому я ступала.

Томас не двигался. Только смотрел — с неким азартом, почти предвкушая, точно ждал, когда я сорвусь. И потому он так весело подтрунивал меня:

— Будешь объяснять по-плохому? Я даже не против. Давай разъяснишь мне сегодня за ужином?

И пусть я знала, что не одолела бы его никогда в честном поединке, но у меня всегда были свои козыри в рукаве, которыми раньше я умело пользовалась. И я давно до них не опускалась. Но, видит Тьма, он сам ведь напросился.

И сейчас, когда всё во мне гудело от напряжения, когда гнев, усталость и едва сдерживаемое отвращение сплелись в один, почти искрящийся комок, я разрешила себе сделать то, чего долго не позволяла: шагнуть за грань.

Туда, где игра перестаёт быть игрой. Где каждый жест уже не просто жест, а вызов. И беспощадное оружие.

— Знаешь, — голос мой лёг на тишину, как мёд на кожу: медленно, тягуче, — иногда «нет» — это просто «нет». Без подтекста. Без намёков. Без многоточий. Ты, наверное, с этим словом не знаком, да?

Я приближалась к нему медленно, как ленивый хищник, заранее знавший, что моя жертва не отступит. Ведь Томас, как и положено было принцу, принимал вызов с гордо вскинутым подбородком и видом того, кто был уверен, что при любом раскладе вновь победит в любой борьбе.

— Знаком лучше, чем ты можешь представить. Поэтому знаю, какими способами даже самое жёсткое «нет» можно превратить в «да».

И тон его, спустившийся вслед за моим в опасно мурчащие нотки, — лишь часть его вышколенного образа. И я усмехнулась, подплывая к нему практически вплотную, чтобы взглянуть в это синее озеро тотальной уверенности в его глазах. В нём зажигались удивительно тёмные искры от неосторожно брошенного мной спичечного коробка. И я уже не была уверена в том, кто из нас опаснее.

— А это тебе так нужно? Даже если я действительно всерьёз тебе говорю, что против? — спросила я тихим, мрачным тоном, ведь давала ему последний шанс на отступление.

Один-единственный шаг назад и, может быть, я бы его простила. Томас упустил его, когда его взгляд так невольно соскользнул на мои губы — и больше никак не смог от них оторваться.

— Я чувствую, что так правильно, — произнёс он хрипло. — И… я бы с удовольствием хотел заставить тебя передумать.

И в этот момент я расплылась в медленной, угрожающей улыбке девушки, которой подарили право на казнь. И я уже больше не раздумывала: «А стоит ли?» Ведь адреналин в моей крови, как открытый нерв, заставил меня действовать необдуманно и наугад.

И маг даже не мигнул, когда мои пальцы легко, точно перо, коснулись его груди. Скользнули выше — к ключицам, под ткань его чёрного пиджака с зелёными лацканами. А после почти невесомо коснулись голой кожи его горла в жесте, который говорил ему, что я мечтала в следующую секунду притянуть его к себе и всерьёз поцеловать.

Я чувствовала, как бешено забился его пульс под моей ладонью в миг, когда он и сам подался ко мне ближе, точно и не слышал всех моих предыдущих слов.

И мне пришлось вернуть его с придуманных облаков на землю — жестокой, как удар под дых, фразой:

— Ну раз ты меня так любишь… — тихо шепнула я, застыв на расстоянии поцелуя и тонкой мести, — значит, и это переживёшь.

Мой длинный ноготь легко, как по пергаменту, царапнул кожу его шеи. И Томас даже не моргнул — его красивые голубые глаза лишь завораживающе расширились, когда я наложила на него заклятие.

Принц был достаточно умён, чтобы понять: это была даже не пощёчина. Это — проклятие. Несмертельное, к его счастью, но куда более изощрённое.

Именно о нём поведал мне пьяный Лиам той ночью, когда мы играли в карты. И тем самым я заставила Томаса забыть о том, что такое, когда в венах бурлит кровь, а сердце громыхает в груди при чьём-то взгляде. По сути, оно блокировало цепочку гормонов, отвечающих за продолжение рода, а на деле отбивало любое желание и влечение к противоположному полу.

И пусть проклятый принц королевства до конца не понимал произошедшего, он уже начинал чувствовать его действие. Ведь то, как из его глаз по щелчку пальцев исчезла та пьяная дымка желания, говорило мне всё без слов.

— Эдель, ты… ты что сделала⁈ — прорычал он, хватая меня за руку с такой яростью, будто хотел в следующую секунду впечатать меня в стену. В его голосе звучала откровенная паника, как у хищника, который вдруг осознал, что его лишили клыков.

Его пальцы вцепились в моё запястье, но я даже не пыталась вырваться. Лишь смотрела на него с невинной, почти ласковой улыбкой, когда сделала к нему ещё шаг ближе. Мои губы при этом коснулись его уха, а голос прозвучал шёпотом, в котором скрывался мёд с каплей яда:

— Ну а что не так, милый? Я тебе вдруг разонравилась?

Осознание случившегося медленно прорастало в его взгляде. И в следующую секунду Томас отшатнулся, будто я прокажённая, а прикосновение ко мне уже начинало прожигать его изнутри.

Я же в ответ громко и зло рассмеялась, как настоящая тёмная ведьма, которой нечего было терять и у которой было всё, чтобы наконец выиграть.

— Исправляй это. Быстро!

— Ты же у нас такой умный, сильный, — тянула я нарочито кокетливо, строя из себя полноценную дурочку. — Неужели не разберёшься сам? Ну вот, теперь один и справляйся с этой лихорадкой.

И в ту же секунду его лицо исказилось. Принц перестал быть флиртующим гадёнышем — и стал настоящим королевским отпрыском: разъярённым, униженным и потрясающе бессильным. С него сорвало все маски, словно шторм — листья с дерева. Он зарычал почти по-звериному, но прикоснуться ко мне уже при всём своём желании не мог.

Поэтому Томас спасся бегством. Вполне разумной, своевременной капитуляцией, исчезнув из коридора так стремительно, словно его никогда и не было здесь. И ни взгляда, ни слова мне на прощание.

А я продолжала стоять и нехотя расплываться в улыбке, как самая злобная из чёрных ведьм. А уже через секунду, едва подавив дикий счастливый визг, я неслась по коридору — не ведьма, а самая обычная девчонка, спотыкающаяся от восторга.

Спешила рассказать другу, как посмела проклясть местного принца. И, что самое прекрасное, умудрилась сделать это красиво!