Глава 28

Я летела почти вприпрыжку в лабораторию, воодушевлённая до кончиков пальцев, на которых ещё чувствовался отголосок тёмной силы, только что вложенной мной в проклятие.

— Чего так улыбаешься, а? — хмыкнул Марк, едва я появилась в проёме. — Ты либо по уши влюбилась, либо гадость какую-то сделала.

Я только шире улыбнулась, делая вид, что не слышала, хотя по лицу всё и так было заметно. Ведь только полные идиоты ходят по коридорам Академии с выражением такой недозволенной радости, какая была у меня тогда.

— Возможно, всё и сразу, — мурлыкала я, уже натягивая фартук и с ловкостью надевая перчатки.

Мои руки сами тянулись к ступке, к сушёным травам и к бутылочкам со знакомыми составами. Алхимия была моим любимым оазисом: здесь всё имело структуру, смысл и цель.

И я бы с удовольствием нырнула в работу, но Марк невольно зарядился моим настроением и потому всё же не мог не уточнить:

— Ну и? — с нажимом выпытывал друг, шлифуя всё своей широкой улыбкой. — Признавайся, вижу ведь: тебя распирает. Что натворила?

Улыбчивый блондин ради моей истории даже отвлёкся от собственной работы, сложив руки на груди и всем своим видом показывая мне, что был готов слушать. Я же обернулась к нему и с ленивой важностью подняла в воздух ступку, точно священный артефакт.

— Я прокляла местного принца! — объявила я с абсолютно неприличным восторгом на лице.

Моя улыбка расползлась до ушей, хоть казалось, дальше некуда. Улыбка Марка, напротив, растаяла на глазах.

— Какого из принцев?.. — только и спросил он вдруг пересохшим горлом.

— А их разве много? Томаса, конечно же. Наслала на него проклятие, отбивающее у него любые желания плотского характера, — произнесла я почти с гордостью, а после добавила: — Теперь он не только от меня будет шарахаться, но и от всех девушек подряд. Пусть пострадает, может, хотя бы время для учёбы у него появится. Как думаешь, Марк?

Марк не думал. Он просто осел обратно на стул и смотрел на меня с выражением чистого, неприкрытого ужаса. Его взгляд говорил яснее любых слов: «Ты с ума сошла?»

Я фыркнула, закатила глаза и небрежно отмахнулась рукой, будто речь шла о мелкой шалости.

— Не смотри на меня так. Через неделю проклятие рассосётся само, без последствий. А ему — полезно.

— Эдель… Ты вообще понимаешь, с кем связалась? После такого он точно не отстанет, — голос друга был сух, как пепел. — Ты бросила кусок мяса в пасть льву, а потом вырвала его обратно, когда он уже почувствовал его вкус. Представляешь, насколько ты его разозлила? Иди сейчас же к нему и снимай всё. Я бы пошёл с тобой вместе, но…

— … Не драматизируй. У львов эго слишком велико, чтобы признать, что добыча им оказалась не по зубам. Он скорее подавится собственной гордостью, чем признается, что я смогла его обойти, — на полуслове перебила я Марка, не давая ему даже договорить.

Потому что я хотела поделиться этой новостью с другом как достижением. Пусть глупым, пусть дерзким — но достижением. Однако даже солнечный Марк растерял все свои улыбки и начал критиковать меня и читать нотации.

И я понимала, конечно, насколько опасной была моя затея. Понимала и принимала, но жалеть о сделанном? Нет, ни капли. Я была уверена, что он получил по заслугам. В следующий раз дважды подумает, прежде чем навязывать свою кандидатуру тем, кому он попросту не интересен.

— Давай делать то, зачем пришли, — сказала я, стараясь вернуть спокойствие. — Подай мне алоэ и хватит сверлить меня этим своим укоризненным взглядом. Раскаиваться я не собираюсь.

Блондин пробурчал себе под нос что-то — кажется, что-то про ведьм и глупость, но, слава Тьме, тему не продолжил, вернувшись к работе.

Вот только та приятная атмосфера лёгкости исчезла, будто её и не было. Она испарилась, как пар над котлом, оставляя после себя только сухой осадок. Молчание между нами с Марком стало почти свинцовым, и я, чувствуя на себе этот тягостный вес, невольно съёжилась.

Так и доработала своё — сжала зубы, отвела глаза и сварила больше двух десятков зелий — механически и без вдохновения. В конце концов я вышла из лаборатории с раздражением, перемешанным с усталостью, — тем самым коктейлем, от которого хотелось только одного: кровати, тишины, забвения.

Но я успела сделать всего шаг или два, как мой мир пошатнулся. Чья-то рука — резкая, сильная — схватила меня сзади, зажала рот, не дав даже вдохнуть перед криком. Всё произошло настолько стремительно, что я не успела ни ударить, ни вырваться.

Лишь на миг перед глазами мелькнула пелена телепорта, вырывая меня из реальности за доли секунды. И единственная мысль, успевшая промелькнуть в голове, звучала так:

«Тьма, а я в нём… ошиблась».

Мы упали на пол незнакомой гостиной, как два мешка с костями. Воздух вокруг пах горящим камином и чем-то магическим. Я в панике попыталась вскочить, вырваться, но он опередил меня, а после с каким-то мерзким изяществом оцарапал мне шею.

И в качестве жестокой насмешки я услышала мелодичную вязь древних рун на мёртвом языке:

— Ex morituro flammae nox descendat… — слова зашипели мне в ухо, заставляя их проникать в сами кости.

Проклятие. Настоящее. Целенаправленное.

Этот подонок посмел меня проклясть в ответ! И я задыхалась от сдавившего грудь осознания последствий.

Мой удар головой назад и вспыхнувшая синим огнём кожа были идеальным вариантом, чтобы избавиться от нагло удерживающих рук. Брюнет послушно отскочил от меня в сторону, даже не пытаясь сделать вид, будто это случайно.

— Думаешь, если во мне нет ни капли чёрной крови, то я не знаю, как использовать вашу магию, малышка? — его голос лился медленно, вязко, как густой яд, просачивавшийся под кожу и мешавший мне дышать свободно. — Меня слишком часто пытались убить твои сородичи, так что за это время я тоже кое-чему научился.

Каждое его слово было словно хлёст по открытой ране. Но он отступил — неторопливо, но без страха. Я, напротив, стояла, пошатываясь, с оглушённым сердцем, что билось где-то в горле. Воздух всё ещё был пропитан колючей, терпкой магией.

А в висках у меня звенело, будто кто-то пустил в голову тонкую, вибрирующую струну. Мой острый взгляд внимательно пробежался по незнакомому месту. Я была рада хотя бы тому факту, что мы ещё были в Академии.

— Ну и что это за проклятие? — спросила я нарочито спокойным тоном, но на деле жутко боялась услышать ответ.

Ведь внутри уже вспыхнула тревожная догадка. Потому что… я чувствовала, как мир будто становился острее. Воздух — гуще, а свет — ярче, словно кто-то на моих глазах выкрутил контрастность до предела, заставляя детали прорезаться болезненно чётко.

— Противоположность твоего, Эдель. Нравится? — ответил мне Томас, лениво облокачиваясь на подлокотник дивана, точно завсегдатай в театре, пришедший на первый ряд в самой кровавой пьесе.

Я нервно усмехнулась и качнула головой, чувствуя, как в груди завязывался тугой узел раздражения вперемешку с восхищением к его невероятной наглости.

— Значит, мы оба решили сыграть ва-банк. Великолепно, — произнесла я негромко, будто подводя итог.

Ведь теперь всё становилось предельно ясно: ни он, ни я не могли избавиться от этих проклятий в одиночку. Мы были связаны. Сшиты. Закольцованы друг на друге — магией, упрямством и кровью. И развязать этот узел могло только перемирие… или чья-то особенно жестокая смерть.

— Думаешь, это смешно? — голос мой резал воздух, как лезвие. И зачем-то я сама сделала к нему шаг, даже не заметив, как начинал пылать голубой лёд, который зажигался в моих глазах лишь в редких случаях.

Но этот шаг оказался ошибкой.

Потому что спустя мгновение я осознала, как медленно, но неотвратимо теряла контроль над телом. В груди что-то замерло, а потом вспыхнуло, разгорелось со страшной силой, как пламя, желающее сжечь в своих объятиях весь мир.

И всё внутри меня сжималось и разжималось, точно взведённая пружина. А сладкое, густое, почти животное желание разливалось по венам и цеплялось за каждый нерв, как огонь за сухую траву. И я чувствовала, как всё моё естество выворачивалось наружу с предательским трепетом и злой готовностью сдаться.

Оттого я судорожно схватилась за ближайшее кресло — пальцы вгрызались в ткань, словно в мою последнюю надежду, и только это мешало мне упасть. Потому что голова гудела, а глаза уже предательски искали его — не как врага, а как решение.

И от этих мыслей становилось действительно страшно.

— Весьма, — произнёс он с ироничной усмешкой, наблюдая за моей внутренней борьбой с наслаждением маньяка. — Особенно учитывая, что мне даже не хочется на тебя смотреть.

В его голосе не было злорадства — нет, хуже. Там было равнодушное веселье, как у человека, который сломал игрушку и теперь с любопытством наблюдал, как она красиво трещала по швам.

А мне было совсем не смешно.

Я горела, плавилась и, казалось, начинала всерьёз сходить с ума. Потому что парень, стоявший передо мной, вдруг перестал казаться мне отвратительным. Даже наоборот — его черты размывались, но манили меня безудержно. Мне до боли хотелось засунуть собственную гордость поглубже во Тьму и вцепиться в это красивое лицо сладким поцелуем.

Куда же делись мои чувства к другому? Это была просто пыль на фоне проклятия, вызывающего настоящую одержимость.

И я вспорола обивку кресла ногтями, почти не замечая, как ломала их до мяса. А затем приняла единственно здравое решение: сдаться, пока окончательно не потеряла лицо. Нужно было просто повернуться и уйти. Забиться в тень и спрятаться, чтобы сломать проклятие в одиночестве, сжав зубы и глотая стыд.

Пришёл мой черёд разворачиваться и позорно сбегать с поля боя, оставив за спиной разорванную в клочья гордость и пульсирующее проклятие, которое, казалось, с каждой минутой всё больше начинало срастаться с моими нервами.

— Нет-нет, милая, — его голос в спину прозвучал раньше, чем я успела сделать второй шаг. — Так просто уйти я тебе не дам, так что даже не пытайся взломать замок.

Я застыла, тяжело дыша. То, как от его голоса замирал мой пульс, — почти извращённая пытка. И она заставляла меня слушать каждое. Его. Слово.

— Будем мучаться вместе. Это вполне честно, что скажешь?

И я стояла там, где буквально минуту назад была дверь — настоящая, вырезанная в камне, со стальным замком и тенью спасения, — а теперь передо мной осталась только гладкая, равнодушная стена. И я вглядывалась в неё, как в настоящего предателя.

И тогда отчаяние, как жидкий металл, заполнило меня до краёв. Оттого я не утруждала себя точностью, а просто выпустила в заколдованную стену всю ту силу, что бурлила во мне лавой. Моя ярость должна была разрушить не только камень, но и весь мир.

Грохот стоял, как от падения небес. Огненный всполох разорвал полумрак комнаты, дым вокруг валил густыми клубами, а Тьма ревела внутри, как зверь, выпущенный на волю. Моя рука горела до локтя, дыхание вырывалось со стоном, но стена…

Стена осталась чистой, без единой царапины.

— Амулет, — произнёс Томас тактичное объяснение происходящему. — Я предусмотрительно повесил амулет, впитывающий заклинания любой мощности. Так что можешь даже не стараться, милая, — добавил он через мгновение так раздражающе уверенно, что мне хотелось вцепиться поломанными ногтями в собственную шею от ярости.

Томас улыбнулся так, будто моё отчаяние было вином, которое он смаковал.

А я… я просто не могла на него смотреть. Потому что, если бы взглянула на него, я сорвалась бы. Или закричала. Или ударила. Или… что хуже всего, сломалась бы. Поэтому я замерла на месте, сжала веки до боли, зарылась в темноту под ресницами и думала только о том, как я могла вляпаться во всё это.

И, что ещё важнее, как теперь выбраться без потерь.

Мои ментальные нити, что я инстинктивно вытянула в попытке нащупать слабые места этого магического заключения, ударились в барьер, как в непробиваемую броню.

А это значило одно: рассчитывать предстояло только на себя.

И это… удручало. Потому что я знала, что не выдержу эту пытку первой. Проклятие душило меня так сильно, что дышать было действительно сложно.

Я силой заставила себя осмотреться по сторонам: ряды книжных стеллажей у стен, единственный диван, на спинке которого принц так вольготно раскинул руки, кресло, с бороздами моих царапин — точно немое напоминание, что я уже пыталась бороться, — и маленький камин с дотлевающими углями как единственный источник света, дарящий комнате настоящую атмосферу интимности.

И никакого выхода. Я действительно была в клетке.

А потом мне пришлось прийти к единственному здравому решению, на которое я пошла, стиснув зубы до хруста:

— Ладно. Давай договоримся на ничью. Мы оба снимаем проклятия и выходим отсюда сейчас же. Я не хочу здесь с тобой терять своё время, — произнесла я мрачным тоном, в котором звучало деланное спокойствие.

То, как я при этом облокотилась на стену и на всякий случай скрестила руки за спиной, было лишь мерой предосторожности. Потому что я себе не доверяла в тот момент от слова «совсем».

Томас в ответ лишь вскинул точёную бровь.

— Нет, спасибо. Мне и так неплохо, — произнёс маг с тем самым безразличным выражением лица, которое мне хотелось разбить об стену. — Сразу так ясно мыслить начал. И очень чётко понял, чего хочу.

И это было даже не угрозой, а обречённо спокойным заявлением, как у человека, который закрыл все двери, сжёг мосты и остался в этой проклятой Тьме по собственному выбору.

Я смотрела на него с яростью — той, которая сжигала изнутри и ломала контроль. Так что заклинание, брошенное в него с яростным криком, было создано лишь для того, чтобы не видеть больше это торжествующее ликование в его глазах. Он заблокировал его ленивым выпадом за доли секунд, словно иначе и быть не могло.

И я зарычала беспомощно, глядя волком на того, кого была готова разорвать голыми руками, однако при этом боялась сделать даже лишний шаг в его сторону.

— Меня всё равно хватятся. Начнут искать, — выплюнула я сквозь зубы, будто швыряя фразы, как ножи. — Так что будь по-твоему. Раз ты так хочешь цирка, получай. Я всё равно выйду из комнаты. А вот ты, Томас… не уверена, что тебе так же повезёт.

Мой голос сочился ядом, но, к моему ужасу, в нём появлялись новые, незнакомые ноты — тягучие, вызывающе мягкие, точно шёлк.

Он услышал это, и на его губах появилась действительно жестокая, но до боли красивая ухмылка. Принц медленно поднялся, точно зная, что я просто не могла оторвать от него глаз, и потому так лениво потянулся — всем телом, с тем самым нарочито спокойным удовольствием, с каким звери чистят клыки после охоты. Пошёл к камину и подбросил туда огонь, словно разговор шёл не о его хладнокровном убийстве, а о чаепитии втроём.

— А вот это уже интереснее, — произнёс он, даже не оборачиваясь, с ласково-садистской вежливостью. — И кто же, скажи на милость, будет тебя искать? Хочу взглянуть в глаза этому герою.

А я… я больше не могла стоять.

И на месте медленно сползла вниз по стене, решив, что мне и здесь, вдалеке от него, будет неплохо.

Или плохо. Очень плохо.

Живот свело, точно кто-то методично и с удовольствием вспарывал меня изнутри сантиметр за сантиметром, наслаждаясь агонией моей души.

И в какой-то момент я даже не понимала, дышу ли вообще: грудь будто была спрессована изнутри, а в лёгких плавился воздух. Всё внутри гудело, пульсировало и пылало. Тело было предателем. Оно сдалось быстрее меня.

Я перевела воспалённый взгляд на потолок, украшенный вензелями, и пыталась зацепиться за орнамент, любую форму, чтобы отвлечься, спрятаться, уйти в это гипнотическое повторение и забыться.

Но каждый его вдох точно скрёб меня изнутри когтями. И это было хуже любого приворотного зелья. Хуже, чем та ночь в деревне, когда нас едва не убили.

— Тот, кто тебе лицо разобьёт, прежде чем вспомнит твой статус, — выдохнула я, не поворачивая головы, будто боясь, что один взгляд на него окончательно уничтожит остатки моего самоконтроля. — Хотя… если честно, не факт, что это не сделаю я первой, когда меня отпустит.

Мой голос дрожал, но не от страха, а от ярости, которую я больше не могла выместить.

— Я, конечно же, знал, что тёмные ведьмы — не самые добрые существа, но ты пока кровожаднее всех, кого я знаю. Настолько понравился тебе, да?

Я всё-таки рискнула вскинуть на него взгляд. И в нём была вся злость, вся боль, вся ненависть, которую я могла только вместить в себя. И всё равно этого было мало, чтобы сжечь его насмешку.

— Ты сам знаешь ответ, — оборвала я резко, почти выплёвывая слова сквозь стиснутые зубы.

Знала бы, во что всё это выльется, — даже бы не заговорила с ним тем утром. Даже бы не посмотрела.

— Знаю. Вижу ведь, как ты смотришь на меня, — лишь довольно произнёс он, выкладывая аккуратным полукругом свежие поленья и с помощью магии помогая огню быстрее взмыть вверх.

И я вновь подняла взгляд к потолку, словно в этой вязи вензелей можно было спрятаться. Ни одного выхода, ни лазейки — только камень, стены и он. И Тьма, что змеями вилась внутри, зная, как близка была я к краху собственных моральных ценностей.

— Томас… — тихо выдохнула я его имя как зов, как предупреждение и как последнюю попытку договориться с этим безумцем.

То, как он повернул голову в мою сторону, практически сквозило интересом. Маг поднялся на ноги и, вероятно, чтобы позлить меня, сделал пару шагов в мою сторону.

— Да? — сухо переспросил принц, останавливаясь нарочито близко. И смотрел при этом так внимательно, словно ждал, что я выкину ещё какую-нибудь гадость.

И он, разумеется, был прав.

Ведь я молниеносно бросила в него магическую нить, сотканную из Тьмы — тонкую, но достаточно цепкую, чтобы она сумела подрезать ему ноги сзади, как нож. И он с оглушительным грохотом рухнул на пол, жёстко ударившись затылком о мрамор.

Глухой звук удара почти музыкой звучал в моих ушах. И я, не теряя времени, оплела Томаса паутинной сетью — жёсткой и тугой. Глаза мои при этом сверкали, а голос был подобен чистому железу:

— Сними. Это. Проклятие!

Я прошла мимо него, едва удержавшись, чтобы не пнуть связанного парня в живот, но вместо этого тяжело опустилась на диван.

Пальцы мои тут же потянулись к аккуратно разложенным на столике пирожным и остывшему чаю, ведь я была голодна, по-настоящему, до ломоты в животе. Так голодна, что, если бы не проклятие, сожрала бы его самого без соли и специй.

И пока я откусывала первый кусок с таким видом, будто это победа, Томас… появился рядом со мной, создав чёртов портал прямо на пустом месте.

Теперь принц восседал так, точно мы сидели на пикнике. Потому он с откровенно нарочитым спокойствием, со смесью шутки и соблазна, смотрел мне в глаза:

— Грубо, знаешь ли. Я же пытался подружиться. А ты всё играешь в злую ведьмочку. Неужели тебе меня не жалко?

Его улыбка была как нож в моём горле. И то, как действовала на меня его близость, не понравилось ни мне, ни ему. Потому что он первым отпрянул, когда я, совершенно не отдавая себе в этом отчёта, подалась к нему ближе, до одури желая прикоснуться к нему хоть кончиками пальцев.

Я была рада, что он не дал этому случиться.

Ведь уже через секунду маг оказался в кресле на противоположной стороне — с тем самым непроницаемым лицом, в котором не осталось и тени прежней усмешки. А я — с новым пирожным в руках, но с тем же голодом, который этот сладкий кусок явно не мог унять.

— А тебе меня? — только и произнесла я в ответ хриплым тоном и вгрызлась в мягкий крем. Это была слишком жалкая попытка унять иной мой голод, доводивший до дрожи. — Знаю, что нет. Тебе явно нравится упиваться превосходством над другими, так ведь?

Он не сразу ответил. В его взгляде мелькнуло что-то — тень мысли, почти сожаление, — и тут же погасло.

— Ты решила, что я чудовище. Но знаешь… на деле ты просто мне понравилась. Без каких-либо причин и тайных смыслов. Только вот подобный отпор я встретил впервые… и он мне тоже нравится, если честно.

— Мазохист, — поставила я неутешительный диагноз для него. — Думаешь, я после такого захочу иметь с тобой хоть что-то общее?

— А ты уверена, что не захочешь?

— Уверена, — соврала я. Очень плохо соврала.

И потому он вновь так раздражающе ухмыльнулся, но спросил при этом:

— Хочешь ещё пироженку?

Нет, я хотела бы не хотеть броситься на него, как на это чёртово пирожное, — с таким же оголодавшим безумием, с таким же жадным рвением.

Но мой взгляд всё равно скользил по его рукам, сцепленным в замок, по подолу чёрной рубашки, закатанной до локтя, и перекатывавшимся под тканью мышцам. Всё в нём было слишком — слишком правильным, слишком прекрасным, слишком…

— Интересно, — произнёс он, чуть склоняя голову набок, — что бы я почувствовал, если бы ты смотрела на меня так… без этого проклятия?

Пауза.

— Хотя… мы же этого не узнаем. Верно?

И голос его — с глубоким, бархатным тембром — одновременно раздражал и притягивал так, что я едва могла усидеть на месте. В этой жаркой комнате становилось слишком тесно для нас двоих. Всё из-за его взгляда. Из-за его голоса. И этой проклятой улыбки на губах с ямочками.

Глядя на него, я понимала, что мне необходимо уже хоть что-то придумать. Иначе время грозило расплавить меня на этом диване ещё раньше, чем наступит утро.

Ведь в комнате становилось душно не от жара, а от того, как воздух сгущался между нами, набирал плотность, будто собираясь разразиться громом. Его магия струилась невидимыми щупальцами сквозь воздух, обвивала меня по спирали и вплеталась в моё дыхание, кожу и нервы.

Принцу явно было на порядок легче, чем мне. Его равнодушие — точно броня. Его холод — как щит. Он мог позволить себе быть расчётливым мерзавцем.

А я только теперь по-настоящему понимала, насколько глупым, почти детским был мой поступок. Наслать проклятие на того, кто знал, как сделать больно в ответ, — это было больше, чем просто ошибка.

Это был вызов судьбе. И вот теперь я готова была за него расплачиваться.

— Давай уже заключим перемирие, — выдавила я сквозь зубы так, будто речь шла о настоящей капитуляции. — Чего ты хочешь?

Я знала: за этим вопросом была не просто сделка — приговор. Та самая точка, после которой уже не получится вернуться туда, где ещё можно было притвориться, что ничего не случилось.

Томас, услышав мои слова, чуть заметно подался вперёд. Я чувствовала это движение всем телом — болезненно, как чувствуют приближение грозы в костях.

— Я уже говорил. Хочу сводить тебя на свидание. Если после него ты не передумаешь и решишь, что твой ухажёр — кем бы он ни был — лучше, чем я…

Принц сделал паузу, в которой его самомнение кричало в воздухе: «Ну этого просто не может быть».

— … Тогда я оставлю тебя в покое.

И я вновь смотрела в глаза принца, похожие на два кусочка льда, физически неспособные чувствовать сейчас ко мне никакой плотской симпатии. И оттого его чёткое, взвешенное решение — что ему всё равно была важна эта встреча — поставило меня в тупик.

Ведь я не понимала его мотивов. Не хотела никуда идти с ним и тратить своё бесценное время. И уж точно не желала, чтобы об этом узнал мой «ухажёр».

Однако в тот момент я была готова пойти на всё что угодно, лишь бы эта пытка закончилась как можно скорее. Поэтому я, закусывая губу почти до крови, нехотя кивнула:

— Одно свидание. Только одно. После — ты отстанешь. Навсегда, — выговорила я, точно каждое слово с усилием отрывая от сердца.

Томас опустил голову и невольно ухмыльнулся — сдержанно, спокойно, но слишком ясно для того, чтобы не понять: он вновь выиграл.

— Тогда я первым сниму проклятие. Только потерпи, мне ведь вновь нужна твоя кровь.

Я кивнула без слов. Потому что и так прекрасно знала, как работал этот ритуал. Знала до мельчайших подробностей, но всё равно смотрела на него волком, когда он вновь приблизился слишком близко. А после — ловко, почти невесомым движением — проколол мне подушечку пальца, даже не дав времени опомниться.

Капля алого блеска была ключом к спасению.

Томас закрыл глаза и, казалось, на одну-единственную секунду собирался с силами, прежде чем позволить словам древнего языка сорваться с губ.

Плавный, почти песенный речитатив начал струиться из его горла — медленно и неотвратимо. Гортанные звуки, раскалённые добела, вспыхивали между нами, плыли в воздухе, пронизывая пространство не словами, а вибрацией. Они были мягкими, призрачными и, казалось бы, не оставляли следов, но я чётко чувствовала их под кожей.

В то время я, судорожно вцепившись в диванные подушки, пыталась не закричать. Внутри меня всё звенело, как перетянутая струна, и когда она наконец сорвалась с натяжения — лопнулась с глухим звоном, как на старой гитаре, — во мне ещё долго вибрировал остаточный звук. И этот стон, сорвавшийся с губ, не был слабостью. Он был свидетельством: я выдержала.

И потому мне ничего не оставалось, как собрать себя в кулак, подняться со дна очередного внутреннего сражения и исполнить свою часть сделки.

Я снова выбрала ровно то же место, где оставила след в прошлый раз. Линия на шее не затянулась, но я всё равно с наслаждением и излишней жестокостью провела ногтем — ему назло.

Острая боль высеклась в нём электрической искрой — его кадык резко дёрнулся, как у хищника, вынужденного показать свою настоящую слабость. Томас упорно не открывал глаза — терпеливо ждал.

При этом я управилась с рунами быстрее него, но только потому, что проворачивала подобное уже не в первый раз. И руны, горящие, будто вытканные из самой Тьмы, срывались с языка, танцуя в воздухе своими призрачными тенями. А потом с той же стремительностью начинали гаснуть, осыпаясь невидимым пеплом последствий на нас.

И в этот миг пришёл черёд Томаса тяжело выдохнуть весь невысказанный комок напряжения, которым он был скован всё это время. Поэтому, когда принц вновь поднял на меня глаза, они уже не были такими безразличными, как раньше.

Я, напротив, старалась остаться бесстрастной и отстранённой настолько, насколько позволяло моё почти опустошённое от борьбы тело.

— Ну что же… — хрипло протянул он и, запрокинув голову, откинул назад свои растрёпанные вороньи пряди.

Принц смотрел на меня неотрывно. И в этом взгляде — вся его суть: настойчивость, упрямство и намерение, которое ни боль, ни проклятия, ни даже прямой отказ не смогли выбить из его головы. И он так нарочито медленно расплылся в ставшей мне ненавистной улыбке, чтобы произнести:

— Теперь я хотя бы точно знаю, что у меня есть шанс.

И эта фраза звучала бы для меня страшнее любого проклятия… если бы я могла поверить в неё.

Однако я лишь демонстративно закатила глаза и резко встала, ни на миг не желая оставаться здесь дольше, чем была вынуждена. Но не могла не попытаться донести до него всё моё несогласие с его устоями:

— Ошибаешься. Ведь на деле, как бы ты ни старался, я не перестану любить другого.

И в голосе моём не было ни вызова, ни притворства. Только суровая, непростительная правда — та, в которой я сама до сих пор боялась признаться. Не ему, а Данте.

Томас при этом дёрнулся — едва заметно, как от пощёчины, но не позволил себе сорваться. Лишь бровь его вскинулась резко вверх, а взгляд хищно метнулся к моему лицу, в котором он так отчаянно искал ложь.

Но там, где могли бы быть сомнения или слабость, жила только спокойная уверенность в том, что и после смерти моё сердце останется верным лишь одному.

Потому я без слов попросила его расколдовать стену, чтобы суметь уйти к тому, кто наверняка уже давно меня ждал.

Но маг — с тем ледяным величием, что полагается принцам, рождённым для власти, а не для любви, — неторопливо поднялся на ноги. Как человек, у которого было всё время этого мира, чтобы дождаться моей взаимности.

— Любовь может увянуть так же стремительно, как и маки, которые я срезал для тебя в саду, — произнёс Томас негромко. — Тогда я не знал, что столь прекрасные цветы умирают столь непростительно быстро без почвы, способной раскрыть их красоту в полной мере…

Он сделал шаг вперёд, и его пальцы почти небрежно подхватили забытый букет с каминной полки — тот самый, что стоял там всё это время как застывший упрёк, как угроза, которую мой воспалённый разум бессознательно отказывался признавать.

До этого самого момента.

Момента, в котором он приблизился и как ни в чём не бывало протянул мне багряные, как кровь, маки. Они были почти мёртвыми, как и мои надежды, что это всё просто случайность. С них один за другим осыпались на пол рубиновые лепестки, точно отсчитывавшие оставшиеся мне дни.

Ужас, нырнувший вглубь живота, практически парализовал меня. А зрачки расширились от бесконтрольного страха, когда слова принца ударили меня по лицу и привели в себя с силой леща:

— … Ты — мой прекрасный цветок, Эдель, — почти ласково шепнул он. — И я точно знаю, что могу дать тебе больше, чем кто-либо иной. Целый мир, если ты этого захочешь.

И тогда он — с небрежностью, от которой хотелось закричать, — вдохнул в погибшие цветы свою магию. И на моих глазах их хрупкие бутоны плавно ожили. Поднялись, как неприкаянные чувства, которым насильно дали вторую жизнь.

И я вдруг с такой ошеломительной ясностью поняла: это не любовь.

Это — Она.

И всё произошедшее между нами было просто ещё одной изысканной, извращённой насмешкой Матери. Её проклятый подарок — ослеплённый магией принц, созданный по моим глупым детским грёзам. Фантом её заботы в облике фальшивой любви, вырезанной из картона чёрной магией.

А я… Я же чуть не поверила ему.

Я прикрыла рот дрожащей рукой, чтобы не выдать, как в груди поднимался рваный звук — не то всхлип, не то хохот. Он вырвался на волю сорванной нотой, и Томас, видя всю сложную мутацию чувств в моих глазах — от ужаса до ледяного безразличия, — замер, будто статуя, застывшая в чужом храме.

Он не понимал причин. Да ему и не нужно было.

Я молча взяла из его протянутой руки воскресший букет — пышные алые маки, возрождённые из мёртвых. И он не догадывался, что для меня они были не жестом романтики. Они были лицом утраты. Ликом всего, что я потеряла из-за Тьмы: своё право на жизнь и… любовь, которая могла бы жить вопреки.

Она любила сжигать всё до основания.

И я теперь — тоже.

Потому, даже не дрогнув, подожгла их голыми пальцами, обнимая хрупкие стебли до хруста злым синим пламенем. Я жгла их все, отчаянно, до последнего лепестка — так, чтобы ничего от них не осталось. Ни глупой надежды, ни чувств, которые можно было бы воскресить.

Когда пламя затухло, между нами застыло безвременье.

Воздух был как после взрыва: густой и мёртвый. Томас смотрел на меня. Ни слова больше не говорил. И я, не отводя взгляда от его потухших вслед за цветами глаз, позволила себе кривую, выжженную изнутри усмешку и произнесла тихо, но жёстко, как выстрел в упор:

— Спасибо за цветы. Но пусть лучше они умрут, чем будут жить без любви.

И ему больше было нечего добавить.

Потому что всё остальное — пепел.