Глава 29

Где-то между шумом прибоя и всполохами багряного неба над крышами затихшего города я наткнулась на карусель.

Я и не искала её вовсе — просто шаг за шагом вышла на пустеющую площадь у набережной, где в янтарном свете заката ещё горела жизнь: смех, детские крики и лёгкий звон стеклянных бусин на ветру.

И я не смогла оторвать взгляд от этих ярких, мигающих огней, завораживающих в своей наивной простоте. Лошади с позолоченными гривами покачивались в мягком ритме, как будто плыли сквозь облака. Неугомонные мальчишки и девчонки громко смеялись, визжали и дёргали друг друга за рукава. Их родители с тяжелыми вздохами наблюдали за ними со стороны, но всё равно при этом невольно улыбались.

Жизнь кипела вокруг меня без страха и предчувствий.

Я же остановилась у ограды, как чужак, подглядывающий за чужим счастьем. И пусть в этот вечер меня ждали в другом месте и каждая моя минута была на счету — я всё равно осталась. Осталась, чтобы молча наблюдать, как крутится этот маленький мир, в котором мне никогда не находилось места.

Дети проносились мимо — смеющиеся, живые и счастливые. В их глазах не было никаких тревог. Они жили этим мгновением, в котором никто не мог их ранить.

Конечно же, они были счастливы.

Ведь у этих малышей были руки, что ловят, когда ты падаешь. Были матери с добрыми глазами, чьи голоса были похожи на тёплое молоко с мёдом. Были даже отцы — рассеянные, ворчащие, добрые. Те, что смеются вполголоса, забывая, что должны быть строгими.

И для них всё это было не чудом, а обыденностью. Они даже не знали того, что у них было всё, о чём я мечтала.

А у меня же была только память…

Память о пустоте, которую приходилось называть домом. Память о том, чего у меня никогда не было. И уже не будет.

Хрупкая девочка в ярком сарафане врезается в меня, сбивая с мыслей. Она вскинула на мгновение голову, поймала мой удивлённый взгляд, а после широко мне улыбнулась, почти утешающе, но сама тут же побежала вслед за своими друзьями.

Она растворилась в движении, смехе и свете — и унесла с собой мой безмолвный вопрос:

«А что если бы звёзды сложились иначе?»

Погружённая в собственные мысли, я не замечала, как чужие слова проскользнули мимо меня, как сон, забытый в ту же секунду, когда просыпаешься:

— Не хотите прокатиться?

Ветер взвился внезапно, будто защищая меня от этих слов. Он сорвал их с воздуха, разорвал на клочья и утащил прочь — солёный, дерзкий, с привкусом моего ускользающего времени.

Некто со стороны подошёл ко мне ближе. И я, уловив шаги, всё же вскинула свои голубые глаза на рабочего в форменной синей куртке с выцветшей надписью на груди.

В руках он держал связку ярких билетиков. Улыбка у него была искренняя, с лёгкой усталостью человека, который всё ещё верил, что делает важное дело.

— У вас мало времени, леди, — повторил он чуть громче, склонив голову набок, почти извиняясь за своё вторжение.

На этот раз я услышала. И слова незнакомца опустились в грудь, как камень, оставляющий круги на воде.

Я смотрела на него, не моргая.

И на миг мне всерьёз показалось: это вовсе не человек, а кто-то иной. Один из тех, кто встречает души на границе. Между смехом и тишиной. Между жизнью и тем, что приходит после. А билеты в его руках — не на радужную карусель, а… туда, где всё заканчивается.

Я сглотнула — гортань туго сдвинулась, с трудом проталкивая сквозь себя слова с тяжёлым смыслом:

— Я знаю.

И это было правдой.

Моё время действительно стремительно истекало, заставляя меня давиться последними подаяниями, как мелочный крохобор. Я цеплялась за каждую крупицу, как будто могла накопить достаточно, чтобы что-то изменить. Хоть что-то.

Мужчина, увидев тень — лишь тень — непророненных слёз в моих глазах, смутился. Потупил взгляд, будто невольно переступил границу, за которую не стоило заходить. А потом кивнул и попятился назад, натужно стараясь вернуть лёгкость в голосе:

— Ну… если захотите прокатиться — милости прошу.

Моё извинение было ему уже ни к чему. Он вернулся к делам — к своим хлопотам с ребятнёй, к карусели, к свету, в котором не было места мне. А я… я лишь смущённо улыбнулась на прощание, не задерживая взгляд. И пошла туда, где меня действительно уже ждали.

Город в это время начинал зажигать первые фонари на столбах, рыночные палатки складывались, как крылья уставших птиц. А среди оставшихся коробок, лоскутов и запахов печёного хлеба меня на центральной площади ждал он.

Высокий, щуплый, с длинными ногами и вечной непослушной чёлкой из мелких кудрей — Итан.

Мой самоцвет этого вечера, случайно найденный в хаосе Академии, как иголка в сене. Его кожа цвета кофе без молока казалась особенно мягкой в сумеречном свете вечера. А глаза — золотисто-карие, открытые, были точно как у щенка.

Он в сотый раз торопливо поправил свои курчавые волосы, словно знал, что они всё равно не будут слушаться. А когда увидел меня, то выпрямился так, будто проглотил палку.

— Итан! — воскликнула я с самой широкой и искренней своей улыбкой. — В костюме ты выглядишь просто потрясно!

Не дожидаясь, пока он придумает, что сказать в ответ, я без тени стеснения подхватила парня под руку. Он чуть вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

— М-мисс… — голос парня дрожал, но он всё равно продолжил: — Так вы скажете, куда ведёте меня? Мне нужно вернуться в Академию до…

— … Забудь про комендантский час, милый, — прервала я его на ходу мягко. — Мы сегодня празднуем, вообще-то.

Итан совсем ничего не понимал — и в этом была его прелесть.

Я лишь ещё шире улыбнулась, но не ответила. И в моём молчании пряталось то, чего никто не должен был знать. Просто сегодня был день благодарности для всех, кто был рядом со мной всё это время.

И самым первым подарком в этот день стали отправленные в деревню кожаные перчатки для лука — внешне почти точная копия тех, которые мне когда-то подарил Кайл. Однако между швов и строк я вложила в них куда больше.

Я заколдовала их для него, легко сделав могущественным артефактом, который поможет ему никогда не промахиваться. Но гораздо сложнее мне было написать другу короткое письмо с ёмкой сутью послания: «Я о тебе помню». Однако я справилась с ним, пусть и с тяжёлым сердцем.

А теперь шла под руку с иным подарком — для той, что осталась со мной до конца, вечно поддерживала и своим неубиваемым оптимизмом просто не позволила погрязнуть во Тьме раньше времени.

Ради своей первой настоящей подруги я была обязана взять эту задачу на себя как долг: найти её брата. Даже достать его с края света, если понадобится.

И это действительно было непросто.

Ведь вся Академия была похожа на улей: с десятком этажей, сотнями коридоров и тысячами мест, в которых он мог скрываться. Но я знала, что искала мальчика с глазами цвета растаявшего янтаря.

Однако без чужой помощи я бы всё равно не справилась. Мне помог Марк. Он и раньше находил невозможное — зелья, проходы, способы заставить меня улыбаться, даже когда было совсем тяжело. Блондин ткнул пальцем в карточку студента и сказал:

— Вот твой Итан! Медфак. Четвёртый курс. Я его даже знаю: он прилежный ученик.

И парень действительно был таким. Он не знал, что такое прогулы и отбытие наказаний. Его репутация, как и оценки, над которыми он усердно работал, были совершенными в глазах преподавателей.

Так что, если бы я, стоя на ступенях перед ним, сразу выложила, что веду его к сестре — к мёртвой, как он думал, сестре, — Итан бы ни за что не пошёл со мной. Даже если бы сердце у него разрывалось на куски.

Хорошо, что у меня не было таких строгих моральных принципов. Потому я появилась на пороге кафе с раздражающе красными маками, но при этом всё равно так широко и счастливо улыбалась.

Первым я подтолкнула внутрь скромного, сбитого с толку и слегка вспотевшего от волнения мальчишку. Он окинул взглядом заведение. И все его тревоги заглушил шум лета, тонкий звон стекла на баре и жирные, экспрессивный ноты музыки.

А свет здесь царил не в лампах на стенах. Свет — в людях. В их открытых ладонях, в танце и смехе, в лёгкой хмельной забывчивости, которую дарила им эта ночь. Ночь, когда все праздновали общую негласную победу над Тьмой.

Ведь она, точно испугавшись чего-то, в какой-то момент начала так быстро рассасываться по лесу, сдавая все фланги разом. И люди, уставшие бояться, вдруг поверили в возможность, что всё ещё будет. И будет даже, кажется, хорошо.

Это было именно то место, где можно было позволить чуду произойти без предварительной записи и печатей. Просто потому, что пришла пора.

И я радостно махнула в сторону компании у барной стойки — той, что гудела, смеялась и была живой до хрипоты. Мгновение — и меня нашли те самые глаза, которые должны были найти.

Ева.

Она сидела среди наших парней, облокотившись на стойку. Там и замерла. Её глаза расширились — огромные, как вселенная, в которую вернулось потерянное солнце. Она молча смотрела на нас так, словно больше не могла сделать даже вдоха.

Итан, бедный парень, рядом со мной сжался в комок, когда его взгляд поймал взгляд Евы. Он всматривался в её лицо — сначала с лёгким недоумением, потом с ужасом…

…А потом — с болью. С радостью. С горящими, как огонь, воспоминаниями. С таким вихрем чувств, что даже я, закалённая, чувствовала, как подкатывает соль к горлу.

Итан распахнул рот, и на миг показалось, что он скажет что-то, но не было слов, которые могли бы вместить все чувства. И тогда эти двое, точно договорившись одними взглядами, сорвались со своих мест, как метеоры, чтобы через секунду утонуть в родных объятиях.

Смех. Слёзы. Лёгкие взвизги. Бессвязные слова и запоздалое, болезненно острое счастье. И всё это смешалось в один зачарованный калейдоскоп, сверкавший, будто разбитое стекло, в котором вновь отражалась такая непростая, но яркая жизнь.

— Ты… ты нашла его… Спасибо, Адель… — всхлипывала подруга, вцепившаяся в Итана, словно в последний канат, удерживающий её над пропастью одиночества.

Но всё равно, сквозь нервный смех и слёзы, кинулась обнимать меня. Забрасывала несвязными, хрупкими, тёплыми благодарностями, захлёбываясь собственными эмоциями.

Слёзы текли по её щекам, но я не отстранялась, а просто стояла, обнимая подругу в ответ с той же искренней теплотой. А после осторожно вытащила из кармана брюк маленькую коробочку.

— Это тебе. Только не теряй, слышишь?

Внутри неё лежала пара тонких серёжек: серебро, как застывший лунный свет, и едва уловимая, почти неразличимая нить моей Тьмы, вплетённая в их узор.

Эти серьги — артефакт, который обещал: если кто-то попытается наложить проклятие на Еву, моё заклинание обязательно сорвётся первым.

И пальцы подруги дрожали, когда она взяла их. А потом зарыдала взахлёб, уже не сдерживаясь. Я мягко коснулась её плеча, но не сказала ничего.

Утешать теперь была не моя задача. У неё был брат, с которым у них было что обсудить и без меня. Долгие разговоры, с ответами, которых они ждали, и теми, к которым не были готовы. Всё — у них.

А меня уже встречали три пары глаз, которые давно следили за мной с барной стойки. Они не вмешивались, просто терпеливо наблюдали с затаённой теплотой в уголках глаз.

— А для меня тоже что-то припасла, да? — сиял Марк, словно сам был фонарём, освещающим всё вокруг. — Только не говори, что это золотые серёжки! Они с моей шевелюрой будут конфликтовать!

Лиам цокнул языком и филигранно закатил глаза, словно всерьёз сожалел о манерах своего друга.

Я же лишь тихо засмеялась и без лишних слов вручила обоим по небольшому пакету. Кричащая розовая ленточка на них — обязательный штрих, который привёл парней в восторг.

И пока они боролись с розовым недоумением, соревнуясь в том, кто первым расправится с подарочной обёрткой, для меня весь мир вдруг потерял фокус. Потому что я, не колеблясь ни секунды, нырнула в самую глубокую из всех бездн — в самые надёжные, тёплые и любимые объятия на свете.

Данте поймал меня и прижал так крепко, как будто уже знал, что я без него больше и не могу. Его пальцы зарылись в мои взлохмаченные от солёного ветра волосы, а дыхание замерло у виска.

И мне даже не нужно было ничего говорить. Потому что наш взгляд — глаза в глаза — был красноречивее сотни признаний.

Счастливая ухмылка Марка на фоне была лишь ещё одним светлым штрихом на холсте. Он хвастался перед Лиамом подарком — браслетом из белого металла, строгим и изящным. Лиам в ответ показал его близнеца — угольно-чёрного цвета, лаконичного и опасного.

В каждом из них было дыхание заклинаний, спрятанных между металлом и кожей. И в обоих я оставила нечто такое, что, надеялась, они никогда не поймут и не разгадают.

Но когда они тут же — почти без раздумий — надели их на себя, мне стало… спокойнее. Ведь я словно поставила зажжённую свечу между ними и Тьмой. Пусть даже они этого и не знали.

Но ещё один особенный подарок лежал в моем кармане, как камень. Тяжёлый не по весу, а по смыслу. Единственный дар, который я боялась вручить. Ведь в нём было слишком много меня.

И потому я медлила, щедро раздаривая парням ещё и самые солнечные улыбки из своего скромного арсенала. Марк при этом почти гордился мной, ведь это он научил меня этому сложному для меня когда-то трюку.

А Лиам, тонко чувствуя мою неуверенность, сам подарил мне повод, чтобы оставить нас с Данте вдвоём, когда утащил за собой улыбчивого мага знакомиться с братом Евы.

И тогда я, пересекаясь взглядом с любимой бездной, позвала его за собой — прочь от смеха, музыки и людей. На веранду, где не было ничего, кроме лёгкого полумрака, сотен ленивых огоньков-светлячков и воздуха, наполненного ожиданием.

Мои щёки пылали, но всё же я, не колеблясь, потянулась к нему первой за долгим, тёплым и глубоким поцелуем. И он отвечал так, как умел только он: с нежностью, которая звучала почти неправдоподобно в этом жёстком мире. И улыбался сквозь вязь поцелуя, будто читал все мои мысли и вторил им вслух:

— Я тоже. Тоже скучал по тебе.

Мои ресницы дрогнули, так же, как и сердце, которое стучало где-то в горле, пока я дрожащими пальцами вытягивала его подарок из кармана.

Он отличался от остальных хотя бы тем, что у него не было красивого фантика. Не было лишней мишуры, которая была ему и не нужна. Однако в этот артефакт я вложила больше своей души, чем хотела бы признать вслух.

И перстень, лежащий на моей открытой ладони, практически светился в полумраке. Только не светом, а Тьмой.

Фактурной, изломанной, струящейся в серебре Тьмой, прорезанной линиями, словно нарисованными болью. Эти борозды то проваливались, то выпирали, обвивая ободок и создавая узор, который вряд ли мог бы кто повторить.

Ведь это кольцо — не просто подарок.

Это — печать моей души.

И она обязана была защитить его… от меня же. От всей Тьмы, что существовала в этом мире. Теперь любой, кто был отмечен Её рукой — любой из тех, кто чувствовал её запах, пульс и зов, — узнает его. И примет за своего, не посмев к нему даже прикоснуться.

Я нервничала при этом, невольно мяла угол платья и смущённо переступала с ноги на ногу, но всё же сказала, потому что не сказать было бы хуже:

— Я… я не знала, какой у тебя размер, — выдохнула я, чуть поморщившись. — Но даже если он не налезет ни на один палец… обещай носить его! Хотя бы на цепочке на шее. Ладно?

Слова звучали слишком просто, не отражая того, как внутри меня дрожал зверёк в капкане своих неуёмных чувств. Я не шутила, а почти молила.

И Данте просто улыбнулся.

…Нет, не просто.

Маг расплылся в самой красивой улыбке, которую я когда-либо видела. В ней — свет, пробивавшийся сквозь любую, даже самую мрачную бездну. Он тихо, беззвучно засмеялся, точно этот момент был самым ценным, что у него есть. Потом взял кольцо и, не колеблясь ни на миг, надел его на безымянный палец.

На ту самую руку. Тот самый палец!

И оно пришлось ему точно впору, будто было выковано именно для него. А вплетённая в серебро Тьма красиво пульсировала в переливах ночи так, словно кольцо всегда было его частью. Моей частью, которую я добровольно отдала, и которую он безоговорочно принял.

— Я согласен, — произнёс Данте со смехом, лёгким, как первая оттепель, как весна после долгой зимы.

И я, услышав этот тонкий, почти шутливый оттенок в его голосе, на секунду наморщила лоб: мне действительно хотелось обидеться, хотя бы чуть-чуть.

До того мгновения, пока его руки не поднялись, чтобы с той самой безусловной нежностью, что ломала даже самые крепкие стены между нами, обхватить моё лицо.

Не спеша Данте наклонился ко мне ближе, мягко и точно вплетая губами в мои губы слова, которые рассыпались внутри меня тёплыми искрами:

— Позже я подарю тебе своё. И надеюсь, ты тоже согласишься.

Я открыла рот, чтобы вдохнуть, но кислорода больше не осталось. Вместо этого я ловила лишь его дыхание, его тепло и эти губы, ставшие моим единственным источником воздуха.

И я не сопротивлялась. Почти готова была задохнуться от тех чувств, что подступили к горлу, пропитанных невозможной, недозволенной любовью, которую я всё это время носила в себе, не давая ей имени.

Хоть я никогда и не верила, что заслуживаю чего-то подобного, ведь всё своё детство я годами срасталась с мыслью, что чувства — всего лишь слабость.

Теперь же я боялась даже на миг признать, что всё происходящее — не выдумка, не сон, не иллюзия и не чья-то «щедрая» подачка, за которую придётся платить, когда придёт полнолуние.

А оно ведь обязательно придёт.

Но не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

Ведь я растворялась там, в его объятиях и поцелуях, окружённая назойливыми светлячками, что кружили в воздухе, создавая вокруг нас тот самый хрупкий кокон света, который и не должен был существовать во Тьме.

И даже Она нерешительно замерла на пороге, будто бы на миг забыла, что должна была вот-вот войти и разрушить всё до основания.

Но всё это было неважно, пока Данте всё ещё держал мою руку, не отпуская. А я до последнего не открывала глаз. Я боялась, что свет рассеется, что всё исчезнет. Я хотела впитать этот миг в свою кожу, в кости, в дыхание. Сохранить его там, куда даже Тьма не дотянется.

— Знаешь… у меня лишь один вопрос.

— Какой? — прошептала я, заранее зная, что он хотел узнать.

— Почему ты вдруг решила нас вот так внезапно задарить подарками?

Я не ответила сразу. Улыбнулась и увела взгляд в сторону, будто любовалась, как светлячок цепляется за край его рубашки, но внутри меня что-то едва заметно сжалось.

Это простое «почему» царапнуло по самому хрупкому. Ведь я не хотела врать, но и сказать правду вслух было слишком жестоко для нас обоих.

— А что, нельзя просто так? — спросила я с напускной лёгкостью, с тем самым приподнятым уголком губ, которому он уже не верил.

Данте при этом не давил, а ждал. И тогда я всё же выдохнула и просто позволила словам выйти — чуть шутливо, но с той едва заметной дрожью, что выдавала то, что я хотела бы скрыть:

— Раньше у меня ведь никогда и не было друзей. Знаешь… настоящих. Таких, ради которых хотелось бы не просто жить, а делать вещи, о которых я раньше бы даже не подумала.

Взгляд устремился вниз, под ноги, чувствуя, как в груди болезненно сжималось сердце.

— Я не знала, каково это — быть нужной. Быть важной. Быть… любимой. Без обязательств, а просто потому, что я есть.

Запнувшись о собственные чувства, я вдохнула ночной воздух глубже и с благодарностью произнесла вслух:

— Вы научили меня этому. Каждый из вас — по-своему. Так что… Это был мой способ сказать спасибо.

Данте всё ещё молчал, но его пальцы невольно сжимали руку крепче, когда он считывал между строк мою недосказанность в словах. Но я не могла позволить ему подобраться ещё ближе к границе, за которой — истина.

Та, которая говорила, что каждый из этих подарков был прощанием. Что всё это было не просто благодарностью, а попыткой остаться в их сердцах, если вдруг я не смогу исполнить тот маленький план мести, который вынашивала всё это время.

Но об этом — после. Об этом — не сейчас.

Я не позволила Тьме внутри украсть даже этот миг и потому, назло ей, широко улыбнулась ему и произнесла:

— А теперь, вообще-то, твоя очередь сделать мне подарок. Ведь я умираю, как хочу потанцевать с тобой вновь.

У Данте не было шанса отказать. И я утянула его за собой обратно внутрь — туда, где звучала музыка, где воздух был горяч от чужих тел и ароматов, где царила та самая лёгкость, которую нужно было ещё успеть прожить.

И мелко дрожа от перепада температур в сердце и на танцполе, я прижималась к нему спиной, наслаждаясь этим дыханием в шею и дорожкой из поцелуев, отзывавшимися мурашками по коже.

Однако я тут же повернулась, чтобы, сверкнув глазами-сапфирами, самой прильнуть к его губам, притягивая его к себе за шею ближе, чтобы таять. Таять в его руках без сожалений. Пока время медленно ускользало сквозь мои пальцы, как ворох его шёлковых волос.

И я старалась запомнить каждую деталь — этот его шёпот, вплетённый мне в волосы, смех и жесты. Так моя нежность с оттенком страха чувствовалась в каждом отчаянном поцелуе.

И он неустанно уверял меня, что больше не было причин бояться. Ведь мы были друг у друга. И это казалось главным.

— Адель! Ну что вы там застряли? Давайте уже к нам! — через весь зал разнёсся заливистый голос Евы, когда я никак не могла надышаться этим счастьем, которого училась не стыдиться.

— Идём, — рассмеялся Данте, затягивая меня за собой так легко, что я за ним, кажется, и с обрыва была бы готова прыгнуть, лишь бы он и дальше вот так просто держал мою руку.

И это было время жарких танцев, смеха и веселья у барной стойки — время, когда мы были просто бесстыдно счастливы. А моей главной целью было растворяться по капле в этой бешеной энергетике окружающих меня любимых людей, ведь с ними это получалось легко и правильно. И оттого я не следила ни за своими горящими чувствами, ни за собственным языком.

Спустя время я с усмешкой наблюдала за тем, как Данте с Марком приставали к выступающим бродячим циркачам, показывающим своё огненное шоу. Они с удивительной лёгкостью — и с безумной уверенностью в собственном шарме — выпросили у артистов жезлы, а потом с бравадой и вдохновением включились в действие, будто готовились к этому выступлению всю жизнь.

Выходило нечто похожее на опасный, но завораживающий танец с элементами магии. А учитывая тот факт, что парни выступали босиком и без рубашек, этого уже было вполне достаточно для восхищённых городских девиц. Те визжали от восторга так, что даже у меня, стоявшей поодаль с Лиамом, Евой и её всё ещё смущающимся братом, закладывало уши.

— Как думаете, насколько сильно выйдет из себя Данте, если узнает, что я пошла на свидание с другим? — вдруг вырвался у меня оглушающий вопрос буквально на пустом месте.

И я сама удивилась тому, как легко и спокойно это произнесла, будто просто бросила камешек в пруд, чтобы посмотреть, сколько кругов он поднимет.

Ева при этом едва не поперхнулась своим коктейлем. Её глаза, и без того всегда большие, вдруг расширились до размеров приличных фарфоровых блюдец.

Лиам же в своём привычном невозмутимом стиле медленно повернул голову и почти рассмеялся, произнеся:

— Думаю, ты не узнаешь, что он вышел из себя… тебе просто больше станет не с кем идти.

Ева же, наконец обретя дар речи, лишь качнула головой:

— Не понимаю… — произнесла она, сжав в руках бокал, будто ища в нём хоть какую-то опору. — Мне казалось, у вас с ним всё замечательно. Зачем тогда тебе это?

Это был очевидный вопрос. Такой, который задают друзья, которым небезразлично. В голосе Евы не было осуждения, но в глазах плескалась настоящая тревога.

И я знала: для неё подобный шаг выглядел как предательство. В её мире любовь была вещью понятной и логичной — без двойного дна и чужих теней за спиной.

Уходить от того, кто любит тебя так, как Данте… для неё это выглядело как необоснованная жестокость. И я понимала: она бы не смогла это принять.

И, что важнее, я сама этого не хотела.

Однако чёртов принц усложнял ситуацию с каждым днём всё больше. Я пыталась оттянуть нашу встречу, срывала условленное, исчезала… но он, упрямый, как осёл, никак не отставал. И всё это было до тошноты бессмысленно, но, что ещё хуже, навязано Матерью.

После того как я узнала правду, мне стало почти жаль принца. Ведь Томас даже не знал, что его чувства были вырезаны ножницами из плоского картона. Он просто был марионеткой в её руках.

И, словно по извращённому сценарию, теперь приносил мне каждый день те самые проклятые маки в надежде, что однажды я их приму. Меня же просто трясло при виде них.

Я кричала на него, сжигала их раз за разом, но он не отступал — и, казалось, просто не оставлял мне выбора. А я настолько устала с ним бороться, что в какой-то момент была готова всё же сдаться. Но каждый раз меня останавливала одна-единственная мысль: «А что он подумает?»

Он — с чёрными, бездонными глазами. С голосом, что топил даже те льды, которые я веками берегла в сердце. С руками, которые действительно могли выдержать всю ту Тьму, что я несла в себе, как проклятие, и как часть своей сущности.

И как мне было объяснить ему, что это не выбор? Что сама я никогда не давала согласия на эту партию? Что всё происходящее — всего лишь тщательно выстроенная сцена из Её пьесы, в которую я, как ещё одна кукла, была вписана задолго до того, как научилась говорить «нет»?

И в этот миг, будто почувствовав, что что-то в атмосфере исказилось, Данте выбился из строя и отошёл от круга, где до этого они с Марком играли в пламя и ритм. Его движения замерли — на долю секунды, почти незаметно, — и он повернул голову в нашу сторону.

Улыбка — лёгкая, красивая, чуть нахальная — вспыхнула на его губах, а взгляд, брошенный мельком, но точно в цель, коснулся меня так, точно он знал. И красивый, словно вырезанный искусным мастером в камне профиль вновь невольно заставил меня залюбоваться им.

— Забудьте, — произнесла я быстро, слишком резко, чтобы это прозвучало по-настоящему убедительно. — Это правда глупость. Давайте лучше… потанцуем, а?

Я сказала это с неуклюжей улыбкой и как могла замяла тему, потому что не знала, как ещё удержать весь этот раскрошившийся вечер в целости.

Но мне, пожалуй, это удалось: всё было почти безупречно. Даже когда праздник начал рассыпаться в светлую суету; кто-то исчезал с новыми знакомыми, кто-то — с бутылкой вина. И наша компания тоже собиралась уходить.

А когда мы вернулись в Академию, то её приглушённый свет и тени на полу обняли нас без слов. Ребята расползались по своим крыльям. Я прощалась с ними легко — с улыбками, с парой объятий и нарочитой беззаботностью. Но внутри уже пульсировал вопрос: «А стоит ли сегодня ему говорить?»

Я не знала. И пока всё во мне ещё колебалось, Данте, не спрашивая, взял меня за руку и повёл за собой в ванную, где зеркало вскоре запотело от пара, а воздух стал тёплым и влажным, как дыхание.

Он не стал расспрашивать. Не стал торопить. Просто начал снимать с меня одежду — с мягкой уверенностью человека, который знал моё тело наизусть, но всё равно касался его с благоговейной нежностью.

Его губы ложились на кожу — на плечи, на шею, на изгиб спины — как обещания, не высказанные вслух. И с каждым прикосновением, с каждым горячим выдохом я забывала: кто я, где я и кого боялась. И из-за кого хотела начать разговор.

Мы опустились в воду — горячую, пахнущую чем-то цветочным, с пеной и шёпотом потока из-под крана. И в этой воде он заставлял меня забыть всё. Касался меня так, будто хотел выжечь мою усталость.

Я изгибалась, сгорала, и, когда стон всё же сорвался с губ, он просто накрыл его поцелуем — нежным, глубоким, сладким настолько, что я больше не могла думать.

И, возможно, я бы растворялась в этой неге и дальше, если бы он не заговорил. Но только тогда, когда вода вокруг нас уже успела слегка остыть, а моё дыхание вновь стало ровным.

— Ну так и с кем ты собралась идти на свидание втайне от меня?

Его голос был всё тем же — спокойным, ровным и лёгким, как морской бриз, что ласкал кожу в разгар лета. Только именно этот его тон и заставил меня замереть. Он был похож на тишину перед бурей, когда в воздухе ещё держалась иллюзия покоя, но вокруг уже стягивались тучи.

— Ты… ты всё слышал, да? — выдохнула я, и голос мой непроизвольно окрасился в тон лёгкой обиды. — Надо же. А я даже не додумалась проверять на жучки.

Мои губы искривились в ироничной полуулыбке, но я тут же ушла глубже в воду, позволяя себе утонуть хотя бы по плечи — не то от стыда, не то от бессилия.

Просто эта ванна казалась мне единственным щитом между мной и его взглядом. И, наверное, только сейчас я начала понимать, почему остаток вечера Данте молчал чуть больше обычного.

— Я не следил за тобой, если тебе важно это знать, — произнёс он спокойно, но с той непоколебимой уверенностью, в которой всегда было что-то пугающее. — Однако… моего вопроса это не отменяет, Эдель.

Данте не дал мне сбежать. Его руки крепче обняли меня, а губы скользнули к моему уху, и в этом прикосновении была только попытка вытянуть из меня правду не угрозой, а лаской. Ведь она всегда действовала на меня безотказно.

— Мне правда интересно знать, кто же этот смельчак… и стоит ли мне волноваться по этому поводу.

Он говорил это тихо, почти насмешливо, и всё же я чувствовала: за этой насмешкой стояло больше, чем просто ревность. Там был страх. Там жила неуверенность в том, что я всё ещё хотела быть его. Потому я лишь качнула головой и честно произнесла:

— Не стоит, — слова вышли почти шёпотом. — Смельчак просто нашёл способ поймать меня на слове. И теперь я, увы, в должниках. Вот и всё.

Я умышленно приуменьшала всё произошедшее с ленивой небрежностью. Слова срывались с губ легко, почти с равнодушием, но я чувствовала, как пальцы Данте напрягались на моей талии, как незаметно становилась крепче его хватка, словно тело выдавало то, что голос по-прежнему так умело прятал за вуалью спокойствия:

— Очередная игра на желания? — произнёс он, почти не проявляя эмоций. Почти.

Я невольно начала играть пальцами с оседающей пеной в ванне, ведь мне хотелось хоть как-то отвлечься от разговора, который стал слишком тесным для столь узкого пространства. Я вздохнула и наконец признала хотя бы часть:

— Если бы было всё так, то, наверное, не было бы так обидно… — медленно вытянула я из себя слова, что так ужасно горчили на языке. — Я прокляла одного зарвавшегося идиота. Без особого раздумья, просто в порыве. А он… решил отомстить мне моим же оружием.

Я небрежно взмахнула руками, перечисляя последствия:

— В итоге пришлось договариваться: компромиссы, условия и вот теперь у меня в календаре записано одно свидание, которое я не могу отменить.

Я говорила это легко — или делала вид, что легко. Так, будто ничего страшного и не произошло, но тон мой всё равно невольно сползал с нейтрального склона к откровенному раздражению. И если бы кто-то другой слушал, вряд ли уловил бы эту перемену.

Но не Данте. Он молчал ровно одну секунду. Достаточно, чтобы я ощутила, как в этой тишине формировалось решение.

— Эдель, просто скажи мне, кто это, и я разберусь с ним. Без твоих компромиссов и «уплаты долга».

И вот это его «разберусь» прозвучало почти как угроза. И всё внутри меня отозвалось дрожью. Потому что оно очень живо напомнило мне мрачный голос Лиама, обронённый на празднике: «Если ты согласишься — тебе станет больше не с кем идти».

Глупо, но мне почему-то было жаль заколдованного принца. И потому вместо того, чтобы поддаться, я ёрничала:

— Не стоит, — произнесла я с усмешкой, вставая и позволяя воде стекать с тела. — Я взрослая девочка. Разберусь, пожалуй, и без рыцаря. К тому же… — я протянула фразу, делая акцент нарочито лёгким, — это просто одно маленькое свидание. Я развлекусь. Немного поиздеваюсь над беднягой. И, кто знает, может, отобью у него навсегда охоту связываться с тёмными ведьмами.

Мои ноги ступили на холодный мраморный пол, и от резкого контраста с горячей водой я вздрогнула, как от пощёчины. Закутавшись в мягкое, тяжёлое махровое полотенце, я почти машинально вытерла плечи, но руки от чего-то дрожали.

И, конечно же, я не удержалась — бросила на него короткий, но предельно внимательный взгляд. И то, что увидела, заставило мою грудь стянуться тугим кольцом.

Данте так и застыл в этом сумраке догорающих свечей, которые рисовали слишком уж тёмные картины. Его, раскинувшего руки по бортикам тяжёлой чаши, можно было принять за лениво отдыхающего бога. Однако, несмотря на внешнюю расслабленность плеч, я видела ту углубившуюся бездну в его взгляде, в которой исчезли все огни до одного.

И эта бездна молча обещала мне многое.

И, вероятно, испугавшись не его, а того, на что я его толкала, я подошла ближе — мягко, на подушечках пальцев, как будто боялась потревожить хищника, уже решавшего: нападать или нет.

Я наклонилась и, не дожидаясь, пока он скажет что-то ещё, сама поцеловала его со всей своей нежностью, будто этим поцелуем хотела вернуть его с того края, на который сама его поставила.

Его губы — горячие, мягкие, и в них — всё: и сдерживаемая злость, и любовь, и боль, которую я не могла залечить.

— Поверь мне, — выдохнула я, отстранившись всего на пару сантиметров, позволяя своему дыханию всё ещё касаться его губ. — Тут не место никаким сомнениям. Мне нужен ты. Только ты. Так что не ревнуй, когда это в высшей степени ни к чему.

Я неотрывно смотрела ему прямо в глаза. И в этой немой схватке не было победителя, но слишком многое было поставлено на кон. Потому что я могла выдержать всё: и злость его, и горечь, и обидное молчание, даже крик.

Всё, кроме одного — сомнений в моём выборе.

И он знал это. Потому и рычал так сдержанно, глухо, как зверь, которого загнали в угол. Но в итоге Данте всё равно дал мне это важное обещание — не вмешиваться.

Но после, уже в темноте, в глубокой тишине спальни, Данте не мог уснуть. И пока я, укрытая теплом и усталостью, уже начинала погружаться в вязкий полусон, он наклонился ко мне и, едва касаясь губами моих волос, прошептал:

— Хотя бы имя его мне скажешь?

Но моё молчание не было капризом. Это был щит. За ним я держала то, что не могла объяснить ему так просто. И потому я качнула головой — медленно, сухо и почти виновато.

Данте же застыл, точно превращаясь в статую. И больше ничего не спросил.

Просто поднялся наутро, будто тень от себя прежнего. И, уходя, не поцеловал, не улыбнулся. Даже не посмотрел мне в глаза. Лишь у двери, на границе между мной и всем остальным миром, на миг остановился и бросил через плечо короткое, почти чужое:

— Хорошего тебе дня.

Глядя ему вслед, я застыла, точно скованная льдом. И в этой тишине, что растекалась по комнате медленно и холодно, я лишь до боли впилась ногтями в собственные ладони.

И упрямо пыталась убедить себя, что голос совести — это просто тягучий гул. Однако всё, что мне оставалось, — это лишь беспомощно качнуть головой и принять всё как данность, молча обещая себе, что позже, со временем, я обязательно во всём разберусь.

Лишь бы у меня было то самое драгоценное «время».