Глава 31

Судорога. Это была просто беспощадно жестокая судорога, скрутившая меня пополам.

В тот самый момент, когда мой разум почти соскользнул в панический туман, меня настиг Томас. Он схватил меня, и, прежде чем я успела осознать, что произошло, нас вместе утянуло в глотку внезапно вспыхнувшего портала.

Выброс был грубым. Мы вывалились на палубу яхты, словно выброшенные в шторм рыбы, вместе со всплеском и ушатом воды, что расплёскивался по палубе потоком. Меня вжало в мокрое дерево, воздух вырвался из лёгких со стоном — полным боли, раздражения и проклятий.

— Дай сюда ногу. Расслабься, сейчас всё пройдёт, — сказал Томас тихо, без обычной насмешки, с той степенной серьёзностью, которую я и не слышала из уст принца.

Я лишь инстинктивно попыталась подтянуть больную конечность к себе, но он, не дожидаясь разрешения, мягко, но уверенно перехватил мою ногу, укладывая её на колени. Одной рукой зафиксировал её, другой осторожно начал разминать сведённую икроножную мышцу.

Вздрогнув от резкого укола боли, я дёрнулась, готовая выругаться ещё раз, но не успела. Потому что через несколько секунд спазм медленно отпустил меня. Остался только испуг. И его пальцы — тёплые, уверенные, всё ещё скользившие по коже.

— Легче? — негромко спросил он, не отрывая взгляда от моей ноги.

— Спасибо, — выдохнула я, откинувшись на спину и позволив себе на миг раскинуть руки по палубе, распластавшись в мокром золоте полуденного солнца. — Но это всё равно не значит, что ты меня поймал.

— Думаешь? — хмыкнул принц, и я не видела, но знала, что уголки его губ изгибались в той самой дразнящей улыбке.

Он всё ещё массировал мою ногу — медленно, почти с ленцой, но умело разминая подушечками пальцев подрагивающую мышцу. Движения его были уверенными, привычными, наглыми — и потому тем более странно, как быстро всё это становилось… приятным.

Слишком приятным.

Я застыла на секунду, но потом резко выдернула ногу из его рук, точно опомнившись. Он не удержал. Только улыбка стала чуть шире, не теряя той уверенности, которая действительно умела выводить из себя.

— На деле мой триумф оказался слишком ловко сплетён с поражением. В конце концов, ты ведь сейчас со мной. Значит, по-хорошему… ничья?

Томас, не теряя невозмутимости, лёг рядом — прямо на залитую солнцем и солью палубу, как будто действительно устал от нашей подводной гонки. Он раскинулся вольготно, но при этом смотрел только на меня.

И этим всё портил.

Я бы, может, и позволила себе ещё пару минут полежать там, молча любуясь острыми скальными стенами грота, их неприступной дикостью и сверкающими каплями воды, что стекали с мачт и канатов, будто слёзы после бури. Но Томас…

Томас зачарованно смотрел только на меня. Смотрел с открытой, даже немаскируемой провокацией. Почти с вызовом.

Его глаза — насыщенно-лазурные, слишком ясные на свету — ощущались как ток, пущенный по оголённому нерву. Этот взгляд не просто ловил — он обвивал, дотрагивался и пробовал на вкус.

И это было слишком для меня.

Я ведь всеми силами пообещала себе избегать отсутствия глубины. Ведь знала, откуда на самом деле росли корни чувств, что бились сейчас в его взгляде, как волна о берег, не находившая покоя.

Именно поэтому, едва ли не со вздохом, я криво ухмыльнулась вместо извинения. А затем рывком поднялась, стирая остатки этой несостоявшейся близости с кожи.

Дистанция — моё лучшее оружие.

— Отдохнули и хватит, — оборвала я резко весь романтический флер. — Объясняй наконец, как ты так легко ломаешь пространство.

Потому что именно это, а не его улыбка и не лазурные глаза, было тем, что в нём цепляло. Именно его талант по-настоящему меня заинтересовал. А я была достаточно умна, чтобы превратить эту вынужденную встречу в выгоду. Ведь если уж приходилось играть в чьей-то пьесе, почему бы не переписать один акт под себя?

И я сама уже неплохо изучила теорию создания телепортов с ректором. Провела не одну бессонную ночь над трактатами и чертежами пространственных сетей. Я знала, как должен открываться портал. Знала, что за этим стояло: сила, контроль, точная формула — едва ли не искусство на грани.

Но когда я увидела, как Томас вскрыл ткань реальности одной силой мысли, словно открывал створку шкафа, — я поняла: всё могло быть намного проще.

Этот ленивый, а потому по-своему гениальный маг нашёл способ упростить разрыв между мирами до абсурдной лёгкости — так, что границы становились условностью, а законы поддавались не силе, а уговорам.

И для меня это было поводом взглянуть на самоуверенного принца с искренним восторгом. Это, кажется, даже сбило его с настроенной на флирт волны. Он замер, точно не привык к такому типу внимания, но, польщённый, всё же нехотя растаял и выдал мне свой секрет.

И всё, чем мы занимались битый час на той яхте, так это тем, что упорно практиковали моё создание телепортов. Прыгать в воду с десятиметровой высоты благодаря порталам было действительно весело. И при этом смертельно опасно, ведь один раз я едва не впечаталась в острый скальный выступ. Тогда моё сердце всерьёз задумалось, не пора ли наконец притормозить.

Вот только этот урок был точно эффективнее, чем десяток, проведённых в прокуренном кабинете Алистера. И пусть я не хотела этого признавать вслух, но время, проведённое с Томасом, оказалось вовсе не таким напрасным, как я ожидала.

Мне было его почти не жаль. Почти.

А потом — закат. Медленный, вязкий, как мёд с алыми прожилками золота, он ложился на воду, плавно заливая всё вокруг светом последней главы. И тогда именно мне пришлось первой вернуть нас в реальность:

— Уже поздно. Нам пора возвращаться.

Разочарование висело в воздухе — лёгкое, но ощутимое. И всё же принц лишь с улыбкой сдался, а после послушно ушёл к штурвалу без какой-либо попытки сопротивляться.

Я же, отстраняясь от него и от своих мыслей, вновь вцепилась в перила и наблюдала за тем, как этот остров медленно уходил в моё прошлое. Вскоре мы выплыли из тесного грота, и лодка послушно взяла курс туда, где вдали уже вырисовывались очертания города Грёз.

А солнце, словно догорающий костёр, разлилось по воде золотисто-алым светом, превращая каждый всплеск, каждый изгиб волны в вязкое, раскалённое золото. Воздух, пахнувший солью и угасающим летом, сливался с этой тишиной и теплом так густо, что дышать хотелось медленно, в полсилы, лишь бы не спугнуть это зыбкое ощущение странного мира, который замирал на миг перед тем, как исчезнуть.

Томас, словно прочитав мой настрой, бросил штурвал, как только мы миновали последние острые рифы, и встал рядом — спиной к перилам, ко мне лицом.

Казалось, что вся эта зыбкая красота заката — вовсе и не для него. И принц вновь предпочитал смотреть не вдаль, а на меня так пристально, точно искал в моём лице ответ на вопрос, которого он не задал.

Я же, не отрывая взгляда от алого горизонта, первой нарушила тишину между нами:

— Я тут поняла одну вещь, Томас. Ты ведь совершенно меня не знаешь. А это важно, разве нет? Я ведь чужачка, которая забрела в ваши края по случайности, которая меня никак не отпускает, — произнесла я медленно, будто каждое слово нужно было вытягивать из себя с усилием, как колючку из пальца.

— И имя этой «случайности» ты мне, конечно же, сама не скажешь, верно? — произнёс он серьёзно, на что я лишь усмехнулась и качнула головой.

— Я, по-твоему, совсем сумасшедшая? — губы мои дрогнули в попытке удержать равновесие между смехом и жёсткостью. — Не хочу я, чтобы вы пересекались. Это было бы лишним. Потому что я всё равно выберу его, Томас. Что бы ни случилось.

Пауза. Воздух между нами напоминал стекло, готовое треснуть от одного моего неосторожного слова.

— Прости, — добавила я уже тише, — но я не собираюсь давать тебе ложные надежды. Я не хотела ни интриг, ни связи с принцем королевства, которому, условно говоря, я даже не принадлежала.

И я говорила это всерьёз, намеренно расчерчивая между нами жёсткую границу, которую и так невозможно было не увидеть.

А Томас, казалось, услышал каждое моё слово, но отказывался принимать хоть одно из них.

— Знаешь, а я ведь не умею проигрывать. Так что выбывать из этой игры не собираюсь.

Он сделал шаг ближе — намеренно, демонстративно, словно вытирал ноги о прочерченную мною границу. Его ледяной взгляд слепо не замечал зажигающегося во мне раздражения.

— Пусть пока не хочешь признавать, но я знаю: ты чувствуешь то же самое. Тебя тянет ко мне, Эдель. Хочешь ты того или нет.

Мои глаза закатились к небу, и я уже собиралась перебить его на полуслове, чтобы уверить в обратном, но Томас не дал мне даже этого.

— А я ведь себе не прощу, если не попытаюсь тебе это доказать.

Я была слишком ослеплена тем, как старательно принц всё это время держал себя в руках, чтобы ждать от него такой наглой подставы теперь. И потому эта вспышка безумия застала меня врасплох.

Томас пошёл в наступление без предупреждения, точно хищник, что перестал играть с добычей. Его руки властно обхватили меня за талию, подняли, будто я ничего не весила, и опустили прямо на узкие перила яхты. А в следующую секунду он впечатал в мои губы внезапный поцелуй — глубокий и почти грубый, как удар. На счёт «раз» он лишил меня воздуха и мыслей, оставив довольствоваться только его ослепшей, почти первобытной жаждой — власти, дыхания и контроля.

Мои пальцы вцепились в его плечи, будто искали опору, но правда была в том, что я хваталась за них не от желания, а от страха. Всё, чтобы не рухнуть назад, в море. В это безумие.

И даже в этом был его тонкий расчёт — в том, как крепко он держал меня над краем, пока его жадный напор силой не вырывал из моего горла единственный поражённый вдох. Он поймал его, как трофей, и упивался им до последнего. Пока я жёстко не сжала губы до тонкой, побелевшей от гнева линии, а он переключился на мою шею, за неимением иных вариантов. И этот голос, скользнувший без спроса по моей коже ещё одним поцелуем, довёл меня до точки кипения:

— Нет, Эдель. Я так просто от тебя не откажусь.

Шок отступил, оставив за собой только ярость. И, видит Тьма, он сам подписал себе приговор этой фразой.

Моей магии не требовалось разрешения — она вспыхнула и отшвырнула его прочь, как щепку в бурю, с такой силой, что принц ударился о противоположные перила носа. Ещё чуть-чуть — и за борт. Томас успел стабилизироваться лишь встречной волной, но качка, вызванная нашим столкновением, пронеслась по всей яхте.

На моих губах была соль. Воздуха в лёгких не хватало. Мир сузился до одной точки. До него. До меня. До границы, которую принц намеренно нарушил.

Я стояла растрёпанная, взбешённая, вся горящая изнутри, и мой голос стал раскатом грома, который обещал убить, если он сделает ещё шаг:

— Идиот! Сказала же: не буду я никогда твоей. Смирись и прими как данность!

Томас всё ещё стоял, ошеломлённо вцепившись в перила, будто надеялся, что если будет молчать, то выживет в этом пожаре.

Я же, не скрывая своего презрения, грубо стёрла с губ рукавом остатки чужого прикосновения. Моя рука дрожала, но взгляд был закалён до стали. Он прошелся по принцу, как плеть, от которой не спастись ни заклинаниями, ни запоздалыми извинениями.

И опущенный до шёпота тон звучал куда страшнее крика:

— Ты хотел получить своё единственное свидание? Что ж… поздравляю. Получил. С меня — более чем достаточно.

Я отвернулась. Всё, что было между нами, сгорело за спиной до золы. А я уже смотрела лишь вперед — туда, где на горизонте уже зажглись первые огни ночного города.

Туда, где был мой выбор. Туда, где был он.

Томас, конечно же, догадался о моём решении. Принц рванулся ко мне, бросился наперерез, и его голос, сорвавшийся с губ, прозвучал на грани рычания:

— Эдель, даже не смей уходить!..

Его фраза разорвалась в воздухе, осталась незавершённой, точно сломанная стрела. Потому что я, выучив до блеска преподанный им же урок, впервые в жизни раскрыла портал на столь дальнее расстояние.

Он разорвал пространство, создав рану в ткани реальности, пульсировавшую беспросветной Тьмой. И я нырнула в неё, точно в ледяную воду, не зная наверняка, ждала ли меня на дне мягкая земля или острые, равнодушные скалы.

Но в этот момент мне всё казалось не важным. Потому что желание убежать от этих заколдованных глаз, от собственной дрожи — оказалось сильнее любого страха. Даже страха смерти.

Моё сердце пропустило удар между коротким промежутком полёта — и… жёстким приземлением примерно с метровой высоты прямо на белоснежный, чистый песок.

Мой вскрик всерьёз испугал играющих неподалёку ребят, которые ошарашенно смотрели на меня во все глаза.

Я не сразу поняла, что цела. Что всё-таки рассчитала траекторию почти точно — всего на пару метров выше от заданной точки. Всё, что ныло, — мышцы и гордость. Но всё, что горело, — это Тьма внутри, клокотавшая от ярости, от обиды и от одного раздражающего факта: если бы не Томас, я бы вряд ли сумела сделать и этот портал.

Я мрачно подняла взгляд в сторону горизонта — туда, где едва заметной точкой белела яхта принца, где всё ещё кипела вода от нашей ссоры, где, возможно, всё ещё стоял и злился на меня он.

А после я отряхнулась от песка так же просто, как и от ненужных чувств. И пока во мне медленно переставал шататься целый мир, я уходила с пляжа по знакомым тропам — туда, куда меня всегда звало сердце.

Ведь все дороги вели к нему, как к дому.

И я шла, по кругу перебирая в голове слова — бесконечные сочетания звуков и смысла, запоздалые, как оправдания на пепелище. И не знала, хватит ли тысячи из них, чтобы донести до него моё единственное, стиснутое между болью и раскаянием: «прости».

Ведь этот день — вся эта комедия сплошных ошибок, балаган чужой воли, вывернутый наизнанку навязанных чувств, — был с самого начала обречён. Я ведь знала, чем всё закончится, чувствовала нутром, но… всё равно пошла.

Пошла у Тьмы на поводу.

Пошла — и, что страшнее всего, казалось, продолжала идти до сих пор: шаг за шагом, подчинённая Её неведомому танцу, в котором я оставалась всего лишь марионеткой, всё ещё тешившей себя иллюзией свободы.

И именно в тот миг, когда я ступила на каменную брусчатку улиц, обожжённую закатным светом, откуда-то из тени меня пробил насквозь чей-то тяжёлый взгляд. Он вошёл под рёбра так же плавно, как тонкое лезвие, скользнувшее точно в сердце.

Я споткнулась не о неровность мостовой, а о собственную реальность, которая вдруг треснула, точно зеркало. А в груди на миг стало невыносимо тихо, когда я медленно подняла взгляд и…

…увидела Её.

Она стояла, прислонившись к зажжённому фонарю, будто вылезла из очередного моего кошмара. Свет обволакивал её мягко, золотисто, как в витражах старых соборов, но от этого её фигура только казалась ещё страшнее. Летящее чёрное платье на бретелях — издевательски беззаботное, простое. Её волосы — пылающее пламя, спущенное с цепи.

А в руках у неё был букет солнечных ромашек, до абсурда невинных. И Она срывала с них лепестки один за другим — методично, медленно. И каждый лепесток, падая, ложился к её ногам бесконечным белым покровом.

— Любит, не любит, к сердцу прижмёт. Плюнет, поцелует, в пекло пошлёт… — напевала она с ленивой, тягучей насмешкой, и мне казалось, что она читает по лепесткам не судьбу цветка, а мою, раскладывая её на простые, жестокие слова.

Голос её — вязкий, как дым от смолы, — медленно растекался по брусчатке и поднимался туманом, обхватывая мои лодыжки, грудь, горло, делая каждый мой следующий шаг невозможным, а каждый вдох — одолженным у неё.

Она допела свою детскую песенку до печально известного конца и, чуть склонив голову, усмехнулась:

— Не любит… Н-да, видишь, маковка? Даже цветы умнее тебя.

Глаза её — полуприкрытые, с изломанным веером ресниц — прожгли меня насквозь. И в них не было злобы. Только снисходительная, тоскливая насмешка. Та самая, с которой хищник глядел на бесполезное трепыхание пойманной добычи.

Мой выдох в пустоту был всего лишь тщетной попыткой унять дрожь, охватившую кончики пальцев. Но тело не слушалось, словно мне под кожу залили свинец.

Ведь это было не видение. Не иллюзия. Не сон.

Она — действительно была здесь.

Не шла, а плыла. Скользила ко мне, как жидкая тень, как капля чернил, пролившаяся на белоснежный лист мира и разросшаяся до отвратительного, грязного пятна. Она не торопилась, ведь ей это и не было нужно.

Тьма знала, что уже давно победила.

— У меня ещё есть… три… дня… — прошипела я задушенным шёпотом. — Так зачем ты… явилась?

Воздух в груди сжался, не позволив мне больше сказать и слова. А потом Она молниеносно приблизилась ко мне вплотную и скользнула когтями — тонкими, костяными — по моим губам так, словно она размышляла, не вырвать ли мне язык за мою дерзость прямо сейчас.

— Хотела отдать тебе должное, — её тон был похож на шелест сухих листьев в мёртвом лесу. — Мужчин ты выбираешь не из простых смертных, прямо как и я в молодости. Ах… это вечное метание меж двумя огнями. Ты хочешь их обоих, но не можешь себе этого позволить. Забавная.

Даже её смех был полым — лишь эхо, отзвук того, что когда-то давно было живым. Глаза же были тёмным, бездонным болотом, где тонули обломки тех, кто смотрел в них слишком долго.

И этот аромат, что исходил от неё, — токсичный яд, который заставлял глаза слезиться и дыхание прерываться на полувздохе. Это был смрад забвения, сладковато-гнилой и приторный. Он выдавал то, что эта её иллюзия старой оболочки буквально трещала по швам. И под ней больше не было прежней красоты, лишь сплошная гниль и разложение.

Потому на меня в этот миг посмотрела не молодая, прекрасная тёмная ведьма, а её иссохший скелет, за которым скрывалась слишком древняя сущность. Это была обгоревшая свеча, что всё ещё горела — чёрным, бессмертным огнём.

То, что не должно было существовать, — и всё же жило.

Она любила звать себя нашей Матерью, хотя на деле никогда ей в полной мере не была. Ведь выбросить в этот мир ребёнка, как птенца без крыльев, столкнув с небесной высоты лишь для того, чтобы увидеть, разобьётся ли он о землю или научится летать на крыльях страха, — это не материнство. Это — жертвоприношение.

И я, глядя в глаза вечности, повенчанной со смертью, выпрямилась резко, точно в меня вбили клинок по самую рукоять. Воздух резанул горло, грудь сдавило, но я сумела прошептать:

— Какая тебе разница? Ведь нужна тебе только я… а не они.

Рука её разрезала воздух и с влажным, гулким шлёпком впечаталась в щёку, как хлыст по обнажённой коже. Моя голова дёрнулась в сторону, губы мгновенно наполнились медью, а кровь стекла по подбородку. Я закашлялась, подавилась ею, сплюнула в пыль, но не упала.

Упрямо стояла, потому что Она ждала, пока я рухну к её ногам, как и подобало. И когда я не исполнила отведённую мне роль, когда подняла голову и посмотрела прямо в пустоту её лица, Она медленно расплылась в леденящим оскале.

А потом ударила снова. Просто потому, что могла. Потому что боль — это её форма любви. Она всегда любила беспричинную жестокость, особенно ту, что высекала из меня искры, заставляла вспыхивать, как сухую ветку, и скалиться ей в ответ.

И Тьма во мне — та же, что струилась и в её венах, — вскипела, как раскалённая ртуть, ядовито и бешено. Она зарычала, заклокотала под кожей, желая вырваться и растерзать её — ту, что когда-то уже разорвала меня.

Разорвала и разбила на куски, которые я до сих пор ведь не собрала, не склеила. Я всё ещё ходила по этому миру, хрупкая, как тонкое стекло, что звенело от каждого взгляда и просвечивалось на свету этой болью, которая сидела внутри, как взращённый ею лишний орган.

И потому я была беззащитна перед ней — всё ещё. Перед её правом на меня, перед её бездушной, всепоглощающей властью. И это было страшнее любого проклятия.

Потому что я знала: если позволю себе сорваться, если хоть на миг дам этой Тьме на самом деле выйти наружу, позволю ей взять верх, я стану такой же, как Она.

Я стану тем, от чего поклялась убежать. Я стану Ею.

А значит, отдам всё. Всё, что у меня осталось: выбор, имя, душу. Проклятую, но мою. И пока я не могла себе этого позволить. Пока ещё нет.

У меня было ещё целых… три дня.

И Она знала это, и потому на её неживых губах вилось нечто, что она пыталась изобразить в качестве улыбки.

— Глупое дитя… даже на исходе времени ты так и не научилась брать силу, что сама тянется к тебе.

Она засмеялась пустым и каркающим смехом.

— Ты так яростно не желаешь быть похожей на свою Мать, что, сама того не замечая, превращаешься в копию своего отца. Такая же жалкая, глупая, влюблённая дура.

Скрыть то, как тонко её слова действительно смогли меня ранить, у меня получилось. Но я не могла скрыть дрожи отвращения, когда её руки, обманчиво ласковые, медленно обвивали моё тело, как змеиное кольцо, из которого было не вырваться.

Я была почти уверена, что в следующую секунду Она не выдержала бы и просто сломала бы мне шею — тоже забавы ради.

Но вместо удара последовал жестокий, но утешающий жест. Она склонилась ко мне, коснулась губами волос, вдохнула, и её голос прозвучал почти ласково:

— А ведь ты могла бы себя спасти. Хочешь этого? Ну признай, что хочешь… Мне всего лишь нужно, чтобы ты добровольно отдала мне одну жизнь. Одну — за другую.

И когда она коснулась моего живота — спокойно, будто с благословением, — я окаменела. Горло сжалось в спазме, а воздух превратился в нож и вспорол глотку.

Оцепенение. Ужас. Понимание.

Она хотела, чтобы я лично продолжила её дело. Чтобы я приняла её древнюю кровавую эстафету. Чтобы я — не кто-то, а я сама — стала той Матерью, что добровольно принесёт своё дитя на ритуальное подношение Тьме.

Без крика, без слёз, без права на отказ.

И я не могла пошевелиться, не могла говорить — только судорожно открывала рот, хватая пустоту, как выброшенная на берег рыба — живая, но уже умирающая.

Мать же молча следила за этими метаморфозами моего осознания. Глаза её — мутные, болотные, затаившие в себе тысячу смертей, — смотрели на меня с пониманием. И когда она склонилась ко мне и прижала пересохшие губы к виску с лживой, покойной лаской, я едва не завопила от ужаса.

— Не бойся, — прошептала она, точно утешая. — Пока ты ещё не беременна. Пока… ещё… нет.

И смыслы её слов пролетели по позвоночнику, как ледяной дождь, кристаллизуя страх в моих костях. Но она продолжила с тихой, мрачной мечтательностью, словно рассказывала мне ещё не написанную сказку:

— Всего одна ночь… Одна! Может изменить всё, но только с настоящим наследником этого королевства. С тем, кто уже ждёт тебя. Я ведь вручила тебе сердце принца на блюде. А ты, глупая, так упорно довольствуешься объедками.

Моя насмешка встала в горле болезненным комом. Ведь я и так уже знала это. Знала, что все чувства Томаса были нашим общим проклятием. Проклятием, которое Она вручила мне с ленивой ухмылкой, точно благо.

Но моя Мать так и не поняла: физическое сближение на деле не имитировало близость. И пусть тело можно было отдать, как вексель, но душа…

Душа — другая валюта. И моё сердце не принадлежало ей. Не принадлежало тому, кого Она выбрала. Оно глупо, упрямо билось для другого.

Её когти, чувствуя мой протест, медленно впились под кожу, заставляя мои остекленевшие глаза встретиться с той Тьмой внутри неё, что была на порядок глубже моей собственной, ведь Она давно сдалась.

И потому её голос опустился в низкий регистр, стал жёстким, колючим, как первый лёд на чьей-то могиле.

— Запомни, мне нужен он. Не этот грязный полукровка, с которым ты водилась. И пойми: если ты сама не сделаешь выбор, я возьму то, что хочу, после полнолуния своими руками.

Она улыбнулась без тени жалости.

— Так что решайся, милая, у тебя, в конце концов, ещё целых… три… дня.

И Мать исчезла. Растворилась во Тьме, будто её и не было никогда. Будто всё это — один мой затянувшийся кошмар.

Только я вот больше не посыпалась.

И насколько же всё было бы проще, будь мне всего четыре. И я могла бы просто всхлипнуть в ответ, прижать ладошки к лицу и прошептать сквозь слёзы:

«Не наигралась, мам… хочу ещё».