Глава 32

Что-то внутри меня с хрустом надломилось там, где тонко. И вряд ли уже можно было срастить этот открытый перелом чувств. Оттого глаза так безразлично скользили по вечернему небу и вершинам башен Академии.

Я уже знала, что должна была сделать. Однако пока не понимала, как могла на такое решиться. Ведь всё внутри меня кричало и судорожно пыталось найти еще хоть какой-то выход, но снаружи застыла лишь холодная маска смирения.

Дойдя до какого-то внутреннего предела — того рубежа, за которым уже не оставалось ни здравого смысла, ни отчаяния, ни страха, — я поняла, что всё, что происходило до этого, вдруг стало неважным.

Всё, кроме одного факта, в который мне самой ещё не верилось: я собиралась уйти.

Я повторяла себе это снова и снова, как мантру: я уйду. Уйду, чтобы спасти. Уйду, потому что по-другому нельзя.

И всё же даже тогда, в этих сумеречных коридорах Академии, я до последнего держалась за детскую надежду — глупую, наивную и отчаянную. Надежду на то, что план, собранный по кусочкам из лоскутков безумия, удачи и внутреннего протеста, мог сработать.

Если я всё рассчитаю, всё выдержу, всё успею хотя бы на один шаг раньше Тьмы, я выиграю. Выиграю хоть что-то, пусть и не для себя.

И эта иллюзия силы, столь необходимая мне сейчас, держала меня на ногах, пока внутри всё трещало по швам. Мне было страшно до дрожи. Меня буквально трясло при одной мысли:

«А что, если не выйдет?»

Я шла по знакомым коридорам, не думая, но всё ещё надеялась найти иной выход — невозможный, нелогичный, как из детских сказок. Но реальность, как водится, не терпит мечтателей.

И потому, как только я повернула за угол, меня внезапно перехватили. Так, словно кто-то всё это время ждал, что я окажусь ровно здесь.

Данте беззвучно спускался по лестнице. Чёрная форма с алым воротником сидела на нём как влитая. В его взгляде отпечаталась усталость, а в плечах — горечь и груз, который он не должен был нести. Синие пряди ниспадали на лицо, скрывая глаза, и всё же я почувствовала его взгляд сквозь расстояние.

Он заметил меня. Заметил — и замер.

Обсидиановые глаза скользнули по моему лицу и остановились на разбитой губе. Я уже и забыла о ней, потому что считала меньшей из своих проблем. Однако то, как он бросился ко мне, говорило о том, что это не было пустяком для него.

— Эдель, что случилось? — едва ли не прорычал он, мгновенно сократив между нами дистанцию и аккуратно, но непререкаемо взял моё лицо в ладони.

Его тёплые пальцы так пугающе бережно касались меня, словно я была сделанной из стекла. Он поднял голову, чтобы лучше разглядеть разбитую губу. И в его взгляде замелькали едва сдерживаемые чувства: ярость, страх, желание спасти и защитить, смешанные в такой степени, что становилось почти страшно.

А ещё больно. Действительно больно. Потому что я просто не заслужила этого. Не заслужила его рук, его беспокойства. Я знала, что должна была сделать дальше.

Должна, потому что по-другому уже не выйдет. Я обязана была заставить его себя разлюбить. Оттолкнуть, во что бы то ни стало.

Но стоило мне посмотреть в его глаза, как всё пошло прахом. Я открыла рот, чтобы выдохнуть хоть слово, хоть намёк на объяснение, но Вселенная, как всегда, поторопилась.

За спиной Данте вспыхнул холодный свет портала.

Миг. И нас уже было трое в этом коридоре.

Томас вышел из расщелины в пространстве резко, почти броском. Его одежда ещё была влажной от моря, вороновы локоны всё так же ниспадали на плечи, спутанные ветром. Он даже не переоделся — сразу после швартовки, должно быть, отправился ко мне. Понимание того, что он поставил на меня маяк без спроса, было последним, что меня волновало.

Потому что в ту секунду, когда принц увидел, как Данте держал моё лицо в своих ладонях, его взгляд, ещё недавно небесно-лазурный, превратился в стеклянную гладь замёрзшего озера.

— Томас? — растерянно спросил Данте, оборачиваясь и всё ещё не понимая, что именно он только что поджёг.

Он опустил свои руки лишь для того, чтобы осторожно обнять меня за талию. Так, как уже делал тысячу раз до этого момента. И тот факт, что я и не попыталась вырваться из его рук, изменил всё.

Я же не могла отвести взгляда от холодных глаз принца, когда при этом внутри него точно пожаром вспыхнула не злость, а настоящая всепоглощающая ярость.

— Серьёзно? Из всех возможных людей… именно ты? Поверить не могу, — выдохнул Томас голосом, натянутым, как струна на грани разрыва.

Я тут же выскользнула из рук Данте, чтобы встать между ними. Словно я — белый флаг, который наивно развевался между двумя мирами в надежде, что сможет остановить войну.

Но я всё ещё чувствовала, как взгляд Данте вонзался в меня. И в этом взгляде не было гнева, только тревожное, леденящее сердце спокойствие:

— Эдель… о чём он говорит? — его голос был низким и слишком тихим.

Он хотел увидеть в моих глазах опровержение. Хотел услышать, что всё это — ошибка и нелепый фарс. Я же сжала зубы крепче, а после беспощадно перерезала нить его надежды словами-лезвиями:

— Ты хотел знать, с кем я собиралась на свидание… — прошептала я ровно, почти безжизненно. Словно зачитывала приговор самой себе. — Так вот. Сегодня я была с ним.

Затем я повернулась к Томасу. В голосе — сталь, в глазах — намеренная отстранённость.

— Только тебе ведь мало одного свидания, верно, Томас?

Он замер лишь на мгновение, а после сорвался с цепи. Его дыхание сбилось, желваки заходили по скулам, а кулаки сжались так, что пальцы побелели. И его голос сорвался в чистую, ничем не разбавленную ярость:

— Сама твердила, что не хочешь связываться с принцем, но всё это время была с моим братом? Это какой же лицемеркой при этом нужно быть⁈

Его крик рассёк воздух, хлестнул как плеть и, казалось, был готов сорвать каменную кладку со стен. Томас пошёл на нас, с каждым шагом приближая развязку, в которой всё должно было разлететься на куски от оглушающего взрыва.

Но Данте, до этого момента будто окаменевший, вдруг ожил. Он без лишних слов уверенно оттолкнул Томаса назад с той неуёмной силой, которую обычно привык скрывать.

— Остынь, идиот! — рыкнул он, но голос его трещал, как лёд под сапогом. И в этой трещине — напряжение, которое рвало Данте изнутри.

Я же, наблюдая за ними, готовыми перегрызть друг другу глотки, никак не могла понять смысл слов Томаса. Только одно слово прорвалось сквозь этот грохот:

— Брат? — спросила я глухо, едва слышно, и голос мой предательски дрогнул.

А Данте не ответил. Он просто смотрел своими невыносимо-чёрными глазами. Всего лишь один взгляд. Один, но достаточно долгий, чтобы мне стало ясно.

И вдруг всё стало на свои места. Щелчок за щелчком, как будто кто-то высыпал на стол недостающие фрагменты пазла и безжалостно сложил их передо мной.

Вот почему тогда Марк спросил: «Какого из принцев ты прокляла?»

Вот почему Лиам срывался, когда слышал имя Данте: «Ты не понимаешь, с кем связалась».

Вот почему их улыбки были похожи, как отражение в воде.

Может, матери у них и были разными, но отрицать теперь уже было невозможно: отец у них был один — король.

Я отступила на шаг, точно от пропасти, в которую внезапно заглянула слишком глубоко, потому что сейчас на меня смотрели два наследника престола. Два принца. Два брата.

Это был театр абсурда. Где драмы, казалось, было так много, что начинало подташнивать. Вот только это всё было в реальной жизни, и мне до боли, до крика было обидно.

— Эдель, я хотел рассказать. Тогда, на стене. Просто… боялся, — выдохнул Данте, и его голос был глухим, словно он извинялся, даже если слов о прощении не было.

Но Томас слышал его и, как всегда, превращал уязвимость в оружие. Он громко, рублено засмеялся — и этот смех был острым лезвием, заточенным злобой.

— Ну так рассказывай, Данте. Чего тянешь? Значит, это она — та «девушка из сна»? Боги… — голос его насквозь сочился ядом. — Даже не знал, что у нас настолько схожие вкусы. Что ж, тебе тоже пришёлся по нраву вкус её вишнёвых губ, да, старший братец?

Это была последняя капля. Данте сорвался.

Его кулак ударил прямо в лицо Томасу, но тот был уже готов. Он ушёл в сторону, пропуская удар по касательной, и тут же ответил, выдыхая ярость сквозь сжатые зубы. Кулак с силой врезался в скулу Данте, оставляя след.

Но всё, что шло после, — это уже было не про кулаки. Это было про ярость. Про то, как боль становится стихией.

Потому что Данте, не стесняясь в исполнении, ударил уже не рукой — магией. Удар воздуха сорвался с его ладони, как выпущенная кувалда, и Томаса отбросило прочь. Его тело подхватила взрывная волна и швырнула через полкоридора, пока его не остановила с глухим треском каменная стена на повороте. С потолка посыпалась пыль. Кто-то вскрикнул за дверью. Но всё это — фон.

Ведь Данте даже не дрогнул. Он лишь выпрямился, отряхнул с пальцев магию и повернулся ко мне.

— Эдель, стой, — сказал он спокойно.

Однако это было спокойствие человека, у которого под кожей трещала каждая жила, но он ещё держался. Потому что знал: если потеряет и это — потеряет всё.

Я же уже не слушала. Просто не хотела и не видела смысла в том, чтобы стоять между молотом и наковальней, когда оба претендовали на твоё сердце, но ни один из них не знал, что его уже давно захватила Тьма.

Только уйти ведь мне так просто не дали. Рывком перехватили за руки, развернули и заставили посмотреть в глаза. Но я не собиралась давать ему преимущества, потому и пошла в атаку первой, с целью порезать его словами и оттолкнуть:

— Не стоит оправдываться, Данте. Честно? Это уже даже не имеет значения. Потому что, как видишь, я тоже многое от тебя скрывала. А теперь просто… отпусти меня. Прошу.

Я говорила это быстро, глухо, как будто уговаривала не его, а себя. И, видя, как на его лице отражались злость, беспомощность и нежелание принимать положение, я понимала, что у них было больше общего с Томасом, чем мне бы хотелось думать.

Но он всё равно не отступал. Его голос дрожал и скрывался, будто нить, натянутая до предела.

— Эдель, послушай же: это всё не имеет значения. Я не говорил тебе, потому что давно отказался от короны. Пусть она будет у него, у Томаса, у кого угодно. Мне никогда это было не нужно. Мне… нужна ты. Только ты. Всегда.

Его слова цеплялись за душу, рвали меня на клочья и выворачивали наизнанку. Ведь я понимала, что он всё ещё не знал, кем я была на самом деле. И, может быть, другого момента для правды у меня просто уже не будет.

Оттого я опустила взгляд — на его руку, крепко и жадно сжавшую мою, точно он боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку хоть на миг.

И в то же мгновение я выстроила между нами и остальным миром живую стену из мрака. Она повисла, как занавес на сцене, скрывая нас от чужих глаз, от вспыхнувшего вновь яростного взгляда Томаса, который поднимался с пола, явно готовясь продолжить их «диалог» с братом. Но мне было не до него.

В конце концов, для меня важен был только он. Всегда — только он.

Глаза Данте искали ответы, полные неугасающей ярости, неразрешённых вопросов, а может, и надежды на то, что всё ещё может быть «как прежде». Но когда он увидел тот мрак, что поднялся вокруг нас щитом, то замер, и я наконец подняла на него свои пустые голубые глаза. В них не было слёз — только боль и сожаление. Только голые, обнажённые до костей чувства, от которых не спрятаться даже во Тьме.

— Ты не знаешь, откуда я, Данте, — сказала я наконец. Голос мой был тих, но звучал в вакууме Тьмы, как оглушительный раскат грома. — На самом деле — нет…

Сделала вдох, я сжала зубы, чтобы не застонать от того, как горло безжалостно резало каждое следующее слово:

— Помнишь то существо, от которого ты меня спас в ночь Становления? Я сказала, что она — моя мать. Вот только… я не сказала тебе, что Она — и есть сама Тьма.

Я цеплялась за его взгляд, как за последнюю надежду. Ведь он должен был знать. Должен понять.

— Ты, вероятно, слышал о подобном существе в легендах. Может быть, в страшных сказках, где Она носит другие имена и маски. Вот только это не отменяет того факта, что Тьма реальна. Эти наплывы нечисти, с которыми ты так неустанно боролся, были лишь её прихотью.

Мои губы вновь треснули, когда я слишком сильно сжала их. Горечь крови заполнила рот, но я продолжала:

— Ей подвластны почти все создания тёмной изнанки этого мира. Если не все. И… я её дочь, Данте. Принцесса — если тебе будет так понятнее моя параллель о важности. Титулы не нужны, когда становится ясна суть: мы по разные стороны баррикад.

Я не просила у него прощения. Ведь подобное нельзя простить. С этим нужно было просто смириться и жить дальше. Даже если и без меня. И потому я криво улыбнулась, почти и не стараясь прятать собственную боль.

— Так что дай мне уйти сейчас. Пока не поздно. Тогда тебе не придётся бороться с братом. Потому что, поверь мне, бороться не за что.

Тьма давила на нас со всех сторон, слушала и ждала, когда я покорно оставлю своё прошлое позади. И потому я сделала необходимый шаг, но… он не разжал пальцев. И мне пришлось закончить:

— Она призвала меня, понимаешь? И если я не уйду — это может стоить нам обоим слишком дорого. Так что пусти. Сейчас же.

Данте всё ещё держал мою руку — с той пугающей мягкостью, которая была сильнее любого железного захвата. Так, будто он и не услышал ничего из того, что я сказала… или, наоборот, услышал всё до последнего слова — и всё равно не сдался.

Он лишь медленно, с той трепетной решимостью, что свойственна только тем, кто уже готов к боли, поднёс мои пальцы к губам и коснулся их почти благоговейно нежно. Будто я не осквернённая тварь, рождённая во Тьме, а нечто святое, незаслуженно падшее.

И этот поцелуй… Он прожёг меня до костей. Не нежностью, не лаской — а верой. И оттого был мучительнее любого крика или удара. Ведь будто говорил без слов: «Я вижу тебя. Каждую твою Тень. И всё равно выбираю тебя».

И Данте произнёс это вслух, подтверждая мои самые страшные опасения:

— Эдель, мне всё равно, кто будет стоять между нами. Я убью любого, но не позволю отнять тебя у меня. Понимаешь? Я же… люблю тебя.

Данте говорил это так просто, так спокойно, как истину, не подверженную никакому сомнению. А я стояла перед ним, словно сама смерть в человеческом обличье, и понимала: остановить это я могла лишь одним способом. Только одним.

Это был тот самый шанс… Мой шанс, чтобы вдребезги разбить сердце того, кого я любила, всего одной простой фразой:

— Но я-то тебя не люблю, Данте.

И каждое моё слово было как лезвие, всаженное по самую рукоять в сердце, которое я медленно проворачивала, прямо глядя в его потухающие глаза:

— Никогда не любила. Просто потому, что не в состоянии.

Я видела, как в нём болезненно треснул лёд неверия от удара. Но я продолжала, потому что, если не добить его сейчас, он никогда не отпустит:

— Хочешь знать, почему я выбирала тебя? Догадываешься ведь. Меня влекла твоя сила. Только сила. Меня привлёк и твой брат, потому что в нём было то же, что и в тебе. Банально, да, но я… кормилась этим. Моя сила росла всё это время за твой счёт.

Его прекрасные, такие невозможно глубокие глаза мертвенно застекленели, а дыхание остановилось, когда я добавила последнее, хладнокровно вырывая кинжал и позволяя истечь кровью тому, кого я любила, до смерти:

— Только теперь ты… не нужен мне.

И отвращение, что звучало в моём голосе, было обращено в первую очередь ко мне. Потому что так мастерски лгать, глядя прямо в глаза человеку, который отдал тебе всего себя, — это уже не просто ложь. Это предательство, заточенное до хирургической точности. И я была уверена: моё выступление было до тошноты убедительным.

Вот только он не отводил взгляда. Вглядывался в каждое подрагивание моих ресниц, в каждый едва заметный надлом на лице, а после выдохнул глухо, безжизненно, будто говорил не устами, а той частью себя, что уже умирала:

— Ты врёшь.

И от этой короткой фразы у меня дёрнулся уголок губ в жестокой усмешке.

— Данте, прекрати этот чёртов фарс. И просто… дай мне время собрать вещи. И я исчезну. Навсегда.

Я опустила взгляд, сжала зубы и одним лёгким движением разрушила заклинание Тьмы, отрезавшее нас от мира. Воздух вокруг колебался, возвращая реальность — холодную, яркую и беспощадную к нам.

Томас, стоявший по ту сторону, удивлённо вскинул бровь, явно пытаясь определить, что за неизвестное плетение я только что развеяла. Но я даже не смотрела на него, лишь прошла мимо, бросив на ходу:

— Не стоит портить отношения с братом, Томас. Драться больше не за кого.

То, что я наконец покинула пределы коридора, показалось мне маленьким чудом. Потому что мне всё-таки удалось не разрыдаться на месте. Мне удалось вынести это молча, как я и хотела, пусть внутри всё и рвалось на части.

Когда я ворвалась в комнату и начала судорожно кидать вещи в сумку — не думая, не выбирая и не глядя, — это больше походило на очередное паническое бегство, чем на хладнокровное решение уйти.

Я запиналась о собственную решимость, роняла книги, забывала, что искала, хватала не то — и всё равно запихивала в боковой карман. Мне мешало всё: руки, ноги, пульс, что стучал в ушах, напоминая, что времени нет. И выбора — нет.

Ну а когда всё нужное было собрано, я не знала, как во второй раз за сутки решилась на то, чтобы попытаться использовать телепорт. Медленно, но верно и тщательно вырисовывая нужные руны, я вспоминала лишь одно место, куда могла податься.

Кровавые маки посреди онемевшей ночи смотрели на меня с укором. Они, так же как и Она, знали, что я натворила: я выбрала свой путь. И он вёл меня к её алтарю, а не к спасению.

Ну а то, что болело под ребром и глубже, — ерунда, ведь я знала, что должна терпеть. Уговаривать себя вдохами, выдохами, обещаниями, что ещё немного — и всё закончится, чтобы после начаться.

Пусть и без меня.

Ева нашла меня у бара — с мешком за плечами и застекленевшим взглядом. Я стояла, как забытая вещь, и не знала, что сказать ей в оправдание на своё внезапное появление. Говорить ей о том, что Тьма застряла у меня в глотке костью, было странно. Признаться, что выбрала «наименьшее зло», казалось глупым и лживым.

Я не знала, правильно ли поступила. Не знала, смогу ли воплотить тот жалкий план, который я прокручивала в голове всё это время.

Казалось, я будто потеряла карту своего внутреннего покоя — и теперь стояла, беспомощно вращая компас, стрелка которого окончательно сломалась.

И подруга, конечно же, ничего не понимала. И всё же она не бросила меня. Просто нашла мне свободную комнатку у хозяйки кафе, а после укутала меня в слова, мягкие, как старый плед, пахнущий домом:

— Утром всё наладится.

Я не верила. Ни в утро. Ни в «наладится». Ни в то, что у этой истории когда-то мог бы быть другой исход.

Почему-то вновь до смешного хотелось стать той, что прежде, — пустой и чёрствой, чтобы нечему было больше болеть в груди. Чтобы сердце снова стало просто механизмом — качающим кровь, а не боль по венам.

Ведь я не знала, как перерезать пуповину, связывающую меня с Тьмой. Она не была тонкой нитью, которую можно перерезать одним жестом, — это была стальная жила, похожая на воздушного, страшного змея на верёвке. И он проходил под кожей, обвивал артерии, вплетался в позвонки и в каждый мой вдох. И потому я уже не понимала, кто кого держит — я Тьму или она меня. Потому что в какой-то момент становилось ясно: я и есть этот Змей. Только вот признаваться себе в этом не хотела.

И оттого ночью ко мне явился очередной кошмар: как я, взлетев до солнца, жутко испугалась, затряслась, а после — неизбежно — заползла обратно в родную клеть с Тьмой. Не потому, что человеческое мне было чуждо, а потому что я устала.

Устала, что мне вечно приходилось бежать и прятаться. Бежать, словно дикому зверю без логова, вечно настороженному, вечно на грани срыва. Устала от того, что всё, к чему я прикасалась с надеждой, равно или поздно рассыпалось вдребезги.

Я устала. И больше не хотела бежать.

И потому, сидя на хлипкой кровати без сна, я невольно вертела в пальцах сверкающий кристалл — тот самый, что затерялся в моём кармане после морской прогулки. Его гранёный свет тихо пульсировал в темноте, отбрасывая алые искры на мои ладони.

И тогда было принято окончательное решение: я не сдохну так просто по её сценарию, а оставлю после себя хотя бы шрам. Я обязана была хотя бы в ответ показать ей собственный оскал, прежде чем сгинуть в болоте её пустых глазниц.

И, словно зная мои намерения, солнце не приходило с востока, но гасли последние фонари. И Тьма — та самая, которую я столько лет презирала, от которой бежала, как ребёнок от страшной сказки, — вдруг стала не врагом, а спутницей. Привычной. И, что хуже всего, выносимой.

Потому что служить она могла не только моей Матери, но и мне. Ведь знала, что вскоре я стану так или иначе её полноценной хозяйкой. Она прятала меня под своим безликим плащом, ластилась к рукам, как ободранная полудикая кошка, которую приютили на одну ночь, а она решила остаться навсегда.

Я же больше не пугалась её холодных объятий, а принимала её такой, какая она была. Так, как давно уже не могла позволить себе принять себя, со всеми трещинами, изломами и тёмными углами, в которые раньше боялась заглядывать.

И без слов, без предупреждений я вернулась в Академию, когда в ней меня уже никто и не ждал. В тот час, когда налипшие на ресницы сны были крепче чистого самогона. Но возвращалась я не туда, куда звало меня сердце, а туда, куда вела память. Та самая, что не умела забывать и не хотела прощать.

Я заявилась в чужую жизнь непрошеным гостем. Вошла, как сквозняк, скользнув сквозь щели, не оставляя следов, и остановилась у двери, за которой спала она.

И сталь в моей руке была холодна, как и моё намерение. Она скользила, как мой хищный взгляд, и легла остриём к тонкой белой шее девушки, что мирно спала в своих иллюзиях мнимой безопасности.

Я ласково царапнула кожу — едва заметно, на грани между прикосновением и угрозой. Достаточно, чтобы она проснулась. Недостаточно, чтобы умерла.

Рывок. Судорожный вдох. Но закричать у неё не вышло.

Моё заклинание сорвалось с губ мягко, точно колыбельная. Та самая, что так любила шептать мне на ухо Мать, когда хотела тишины. Теперь её заклинания пела я — её наследница.

И, судя по тому, как в зелёных глазах моей сестры вспыхнул страх, она тоже провела такую параллель и увидела во мне ту Тьму, что теперь говорила моим голосом.

Я склонилась над ней, как чужой сон. Бледная, молчаливая, вынырнувшая из глубин, в которые не смела раньше заглядывать. И подумала: насколько милосердной мне стоит быть? И стоит ли вообще?

— Ну здравствуй… Канна, верно? — произнесла я с улыбкой, зияющей чёрной пустотой. В голосе моём — вежливость палача. — Как видишь, не только ты за мной следила всё это время, но и я за тобой.

Я скользнула взглядом по её лицу так, как скользят пальцами по лезвию: с интересом, любопытством и лёгкой жаждой пустить алую кровь. Ведь знала, что эта девушка неустанно следила за мной со времени нашей первой встречи в столовой.

— Что… Что тебе нужно? — прошипела она сквозь зубы, дёргаясь, будто могла силой воли вырваться из силков моей магии.

Наивная. Жалкая. Упорная… Как и я когда-то.

Теперь же, склонившись к ней ближе, я провела лезвием по её шее — легко, играючи, вовсе не всерьёз, но достаточно опасно, чтобы вновь заставить её испуганно замереть.

— Сейчас ты встанешь, соберёшься и отведёшь меня к алтарям Матери. К одному за другим, — мой голос был ровным, но от его глубины мороз стелился по полу.

Я скользнула взглядом по её крохотной, невыразимо обычной комнатке одной из сотен учениц этой Академии: шкаф с зеркальцем, письменный стол, заваленный тетрадями, и скрипящий стул, на котором она, видимо, проводила вечера за заучиванием формул.

Это была ещё одна очевидная деталь, которую я так упрямо игнорировала: эта девчонка, может, и носила в себе частичку Тьмы, однако на деле вела самую обычную жизнь. И жить она хотела так же сильно, как и я. В этом уж я была точно уверена.

Потому её голос вырвался из груди чуть хрипло, неуверенно:

— Зачем тебе?.. Не пойми неправильно, я… я знаю, ты в отчаянии, но… пара разрушенных храмов не сделают Её по-настоящему слабее. Ты всё равно умрёшь.

Голос брюнетки дрожал, но я слышала в нём не страх — веру. Глупую, детскую веру в незыблемость Тьмы, перед которой мы все — пепел. И именно это знание заставило мои пальцы сильнее сжать рукоять ножа. Остриё вновь уткнулось в её яремную впадину. Неглубоко. Пока.

Просто обещание того, что я могла сделать, если мне вдруг не понравится её поведение. Моя свободная рука тем временем лениво заправила белоснежный локон за ухо, и в этой мнимой неторопливости было куда больше угрозы, чем в любой вспышке гнева. Я тяжело вздохнула, точно была утомлена до зевоты её сопротивлением:

— А вот это тебе знать необязательно, милая. Совсем необязательно, — сказала я спокойно, почти с материнской мягкостью, от которой у любого нормального человека по спине побежал бы холод. — Так что вставай. Нас ждёт очень долгий день.

Я сделала шаг назад, давая ей пространство, но не свободу. Её всё ещё держало моё заклинание. Её всё ещё держал в страхе мой ледяной взгляд голубых глаз, который сейчас так напоминал ей глаза нашей Матери.

— И… — я улыбнулась, но на деле, откровенно говоря, угрожала, — ты же понимаешь, что, если решишь меня обмануть… я не буду столь мила с тобой, как сейчас?

Брюнетка судорожно кивнула, но была ожидаемо не в восторге от своей участи. Я — тем более, но она была мне нужна, несмотря на риски.

Ведь сама я бы потратила месяцы на то, чтобы найти все тайные тропы к алтарям моей Матери. А каждая крупица времени отныне была для меня дороже любого золота.

И те алтари, что были мне нужны, являлись тайными хранилищами истинной силы моей Матери. Десятками её сердец, что были разбросаны в самых укромных местах, в которые не ступала нога случайного человека.

Они пульсировали, хоть и медленно, как спящие звери, чьё дыхание заставляло Тьму в лесах дышать. Эти места не просто принадлежали ей — они были ею. Были продолжением её тела, растянутого по этому миру, как невидимая паутина.

Каждый алтарь служил резервуаром: хранилищем мощи, накопленной болью, бесконечными жертвами и тщетными мольбами умирающих. Их заряжали мы — её дочери, послушные и преданные, вечно скользящие по земле в поисках новых «даров» для нашей Матери.

Потому что Тьма, как известно, не могла родиться в тишине. Она питалась криками, агонией, последним взглядом перед тем, как душа отрывалась от тела. И мы возносили ей эту дань — с ритуалами, с песнопениями, с выученной торжественностью, будто венчали не смерть, а саму богиню.

Я знала, что каждый разрушенный мной алтарь станет не просто плевком в лицо Матери — он будет как вырванные с мясом ногти, как кости, переломанные до режущих осколков. И сделаю я это с тем хладнокровием, которое Она сама мне привила.

В ответ Мать неизбежно взбесится, обезумеет и пошлёт за мной весь свой смрадный легион, если понадобится, лишь бы остановить эту пытку.

И я была к этому готова. Ведь, как верно подметила Канна, я была в отчаянии. Но это отчаяние не сделало меня слабее. Напротив, оно давало мне право действовать — сломать, испортить и унести с собой всё, что только могла, до последнего.

И не оставить после себя ни-че-го.