Глава 34

Когтистые лапы Тьмы вырвали меня из сна. Всё произошло быстро, безжалостно: меня рывком выдернули из тёплой глубины забвения, чтобы бросить на холодные плиты реальности.

А после, как в насмешку, нежно погладили по голове, почти по-матерински. Почти. Ведь следом прозвучал шепот на ухо с тем мерзким, квакающим хрипом, от которого хотелось разорвать себе барабанные перепонки:

— Всё, солнышко моё… твоё время пришло. Сегодня ты у меня засияешь, как никогда прежде.

Я открыла слепые от сна и ужаса глаза, пыталась разглядеть её, уловить черты, лицо, хоть что-то человеческое. Но плотная, как дёготь, темнота не давала даже понять, навсегда ли я ослепла или только на миг.

Но уж лучше бы она лишила меня обоняния. Ведь запах вполз мне в глотку, как живая змея: гнилой, разложившийся, тянущий за собой призрачную вонь смерти. Он не давал вдохнуть. Не давал забыться. Не давал сбежать.

Я — не я. Я больше не человек. Я — кукла. Её любимая. Её последняя. Личное тело «на вырост». Марионетка на тонких, но цепких нитях. Они крепко обвивали меня — по лодыжкам, по запястьям, по шее, и с каждым вдохом затягивались крепче, заставляя чувствовать себя не живой, а сшитой из боли и проклятий.

Больше никаких салок и «попробуй-спасись» уже не будет. Её тело умирало — и я была его заменой. Для Её Тьмы. Для Её вечности.

Потому что она устала разлагаться. С каждым годом она всё меньше походила на человека и всё больше — на червивую тень. Её плоть трескалась, отслоённая от костей, лицо сыпалось пылью, в которой не осталось ни одного выражения, кроме вечного голода.

Только голос и власть — вот что осталось. Потому-то ей и нужна была я: целая, молодая, изнутри пропитанная Тьмой. Чтобы пользоваться моим телом, убивать моими руками, быть мною, пока я не рассыплюсь, как Она, в труху.

И я почти смирилась с этим, пока Мать тащила меня за волосы по ямам и грязи. Потому-то Она вернула мне зрение далеко не сразу, только тогда, когда мы достигли её цели — древнего, склизкого лона Тьмы в глухой чаще, в которой нас уже ждали. Мои сёстры. Те, что остались, те, что выжили. Или, быть может, те, кого Она и не выпускала никогда на волю.

Отвратительная картина вспыхнула передо мной с пугающей яркостью: тела, застывшие в покорной тишине, глаза без зрачков, лица, как выжженные маски. Я щурилась, инстинктивно пытаясь отгородиться от запаха гари костров и безысходности, нависших над этим местом. Меня выворачивало изнутри, но я всё равно смотрела. Не на сестер. Не на тех, кто уже сдался.

Я смотрела на Неё. На Хозяйку. На мою Мать. И больше не отводила взгляд.

Сейчас Она даже не пыталась притворяться, не было смысла. Все карты раскрылись, театр закончился — осталась лишь суровая правда. Передо мной стоял истощённый, почерневший труп женщины, чья плоть давно отреклась от милости жизни. Обезображенный череп, блестящий от липкой влаги, смотрел на меня с пугающей осмысленностью — слишком живо для того, что уже давно должно было умереть.

И всё же Она дышала. Существовала. Держалась на грани. Её пустые глазницы глядели в самую душу, словно были не провалом, а дверью в бездну, в которой я родилась.

Когти — изогнутые, длинные, как чёрные кинжалы, — неторопливо скользили по моей щеке, точно угроза, завёрнутая в шёлк. Эти когти могли разодрать меня на лоскуты за одно неверное слово, за один вдох, но Она не трогала. Кто же портит свои любимые игрушки перед началом игры?

Она смотрела на меня так, как коллекционер смотрит на самую ценную реликвию. В её взгляде не было любви, но было восхищение. Её тень — плащ из Тьмы, живой, пульсирующий, как старая змея, — ласкалась к её костям, переплетаясь с оголёнными рёбрами, поддерживая их, не давая развалиться.

Жалкое зрелище.

Как были жалкими и те, кто скрывался за её спиной. Закрытые плащом лица пытались утаить от меня любые эмоции, но я кожей чувствовала их злорадство. Они ведь не были на моей стороне.

— Так горько, — почти с тоской, но без искры настоящего сожаления произнесла Она, медленно покачивая пустым черепом.

— Так жаль, что ты не захотела себя спасать. А ведь всё могло быть иначе, моя Эдельвейс. Мне почти жаль, что ты так глупо сдалась. Один ребёнок — ничто. Ты могла бы понести ещё раз… Но нет же!

Её голос треснул на последних словах, словно тонкий лёд. Зубы клацнули совсем рядом, а тени-змеи, что заменяли ей язык, облизали мне щёку с невыносимой мерзостью. Я задержала дыхание, но дёрнуться не могла. Да и не пыталась — зачем, если вокруг уже давно всё было решено?

Но смотря в её пустые глазницы, я прошипела, срывая слова с губ сквозь задушенную боль и ярость:

— Меня от тебя тошнит. Убивай скорее, мне стало скучно. Если честно — всё время было.

Её иссушенные тленом губы кривились в подобии ухмылки. Она замерла напротив — и с ней весь мир, будто время решило: «Хватит». И явь моя вновь стала похожа на сон.

На липкий кошмар, где даже собственные крики вязли где-то в горле. Только вот во сне, после того как тебя убивают, ты обычно просыпаешься. А я — нет.

Ведь Её клинок вошёл в меня медленно, почти ласково, с той хищной нежностью, которая ранила больше грубой жестокости. Она точно хотела, чтобы я запомнила этот момент не болью, а предательским трепетом, когда Мать прошипела мне почти на ухо:

— Ты так рада умереть за свою любовь, но не готова за неё сражаться? Так банально, но… ты меня разочаровала, Эдельвейс.

Моя окровавленная ухмылка на губах — символ полного принятия неизбежного. Она неспешно провернула клинок внутри, стирая и этот последний признак моей силы. Моей слабостью стало то, что пусть смерть моя не пришла сразу, но желание умереть вспыхнуло во мне мгновенно и стало единственной мыслью, что уцелела.

Но я не кричала, не молила. Только глухой, тихий хрип вырвался из горла вместо слов — болезненное эхо того, что когда-то было дыханием. И в этот миг Мать смотрела на боль в моих голубых глазах так, как художник смотрит на удачный мазок алого. Так как влюблённая — на приоткрытые губы. И она подается вперед, переспрашивая змеиным шепотом:

— Что ты сказала, дочь моя?..

Мои слова прошли сквозь мясорубку из боли, чтобы я смогла тихо выплюнуть одно:

— Пошла ты, Мать.

Она хмыкнула, но безразлично кивнула. А после развернулась к моим сёстрам, оставляя клинок так и торчать в моём боку, и лишь сухо прочеканила другим:

— Подготовьте её к ритуалу.

И стоило Ей исчезнуть, как я упала на траву, словно мне мигом обрезали все нити. Поймали меня неуклюже и слишком поздно. Вот только я, хрипящая и едва способная дышать от боли, всё равно огрызалась на них, когда они тащили меня по сырой земле глубже в лес.

Лес.

Его гневный ветер трепал мои волосы, а шелест листьев говорил о жуткой несправедливости. Ему не хотелось терять свою дочь, которая выросла под его присмотром. Однако он не смел отказаться ни от одной капли крови, что я роняла на пути. Такой силой ведь не разбрасываются просто так.

И, наверное, именно благодаря запаху моей крови нас и встречали на поляне столь бурно, ведь все заранее знали, кто идёт на заклание.

Вой поднялся в лесу первым. Затем — лязг когтей о камни, треск костей под лапами, урчание ртов, никогда не знавших сытости. Тени, монстры, заблудшие души и самые верные из тёмных ведьм собрались здесь по её приглашению. Все, кто шёл за Тьмой и жил в ней, хрипло и жутко ликовали, будто именно моя смерть была им обещана давным-давно. Это было жертвоприношение, достойное эпох.

И, кажется, они действительно верили, что для меня это — честь. Что быть избранной Ею — благословение. Потому что каждый, кто стоял на этом мрачном карнавале из плоти и тени, склонял голову предо мной. Один за другим. В знак своего первого и последнего «почтения» моей жертве.

Я же при этом почему-то смотрела вовсе не на полчища нечисти, не на сестёр в кругу ведьм, не на жадно вьющиеся вокруг меня тени, что бились о землю в предвкушении ритуала. Не на высушенную, выжженную до праха поляну, что умерла в тот же миг, как на ней установили алтарь — холодный, идеально ровный, ещё девственно чистый, как нож перед убийством.

Даже не на единственное живое пятно среди этого мертвенного пейзажа — на рубиновые маки, тянущиеся к небу, проросшие сквозь прах, боль и пепел по Её приказу. Их ярко-красные лепестки, выделяющиеся на чёрном фоне, ознаменовали мой конец. И Её начало.

А я всё равно упрямо смотрела вверх — на тёмное, ночное небо, угрюмое и молчаливое. Сквозь его тяжёлые, плотные облака изредка пробивался бледный свет луны, как дыхание того, кто ещё не решился уйти. Свет, неспособный согреть, но всё ещё такой важный для меня в этом беспросветном мраке. И я думала только об одном : «Лишь бы он не нашёл меня».

Лишь бы сделал так, как я сказала. Я ведь оставила более чем чёткие инструкции. Только следуй им и не жалей, если выйдет лишь первая половина плана. И пусть глупая любовь разъела меня, как ржавчина, но я всё равно так трепетно берегла это чувство в своей груди. И молилась, чтобы оно не досталось Ей.

И всё же только она была со мной до самого конца — Тьма.

Она кольцами обвивала мои плечи, струилась по спине, словно изысканное чёрное платье, служившее мне одновременно и украшением, и самой прочной кольчугой от едких взглядов и леденящих прикосновений. Она знала, что скоро я стану полностью принадлежать ей, но при этом умудрялась в один миг и грустить, и радоваться.

У неё не было такой хозяйки прежде — взбалмошной, странной, плачущей и огрызающейся даже на краю могилы. И потому Тьма прошептала мне в ухо тенью тысячи голосов:

— Не сдавайся. Борись! Ты ведь можешь её победить. Давай перевернём страницу истории и покажем, какой могущественной на самом деле может стать Тьма с сердцем, не уставшим от бремени веков. С доверием вместо сомнений. С любовью вместо ненависти. Тебе стоит лишь довериться мне. Только…

Я не дала ей договорить, отряхиваясь от этих мыслей, как от сажи, что налипла на рукав после пожара, в котором сгорело всё, что я когда-то любила. А после сама позволила сёстрам взгромоздить меня на холодный, каменный алтарь.

Только тогда меня настигла всепоглощающая тишина. Я не могла понять, была ли она снаружи или же расползалась внутри, поглощая остатки моего «я». И, чтобы убедиться в том, что я всё ещё не одна в этой ночи, я повернула голову, чтобы взглянуть слегка помутнённым разумом на то, как медленно и величественно ко мне плыла Она.

Мать всё видела. Видела, как я отказалась быть чудовищем, как добровольно легла на камень, не прося спасения. И теперь Она смотрела на меня с примесью непонимания… и жалости.

Но последнее мне было не нужно. Я дёрнулась, как только её костлявая рука попыталась убрать за ухо выбившийся локон — этот жест, казавшийся почти материнским, вызвал во мне лишь отвращение и протест. И тогда Она вновь сковала меня заклятием.

На этот раз — навсегда.

И всё же, несмотря на ревущую, алчущую крови толпу за её спиной, несмотря на то, что ночь звала к финалу, Она медлила. Вглядывалась в моё лицо, которое вскоре станет её собственным. И в этот момент я встретила её взгляд.

Мои глаза — горящие синим, леденящим, праведным огнём — глядели на неё без страха. Только с презрением. И, кажется, одного этого взгляда было достаточно, чтобы Она почувствовала: что-то не так. Что-то не до конца пошло по её плану. И это «что-то» — я.

Оттого Она, не удержавшись, спросила:

— Ну так, а чего ты хотела-то всё же, глупая, уничтожая мои алтари? Они ведь ничего не значат для меня. Лишь заряженные источники, которые легко заменить.

И в этот миг моё молчание было самым громким ответом. Потому что блеск в моих глазах стал тем последним, запрятанным глубоко козырем, что я держала при себе до конца партии.

Ей знать о нём было ни к чему. А потому я отвела взгляд — не в сторону толпы, не в сторону её гнилого тела, а ввысь, туда, в беззвёздное ночное небо. В ту бездну, что так напоминала мне его глаза, — и это сравнение жгло мне душу сильнее любой пытки.

Она заметила это. Потому только так сухо кивнула, будто ставила точку, принимая мой последний немой протест.

— Как знаешь. Можешь не отвечать, — произнесла Она тихо, почти с лаской, как будто бы прощалась.

И в ту же секунду с размаха вогнала когтистую лапу мне в живот.

Это был первый крик, что вырвался из меня не от ужаса, а от боли, столь острой и животной, что лес вздрогнул от её резонанса. Она проходила сквозь меня ослепляющей волной, смывающей все мои обещания держаться до конца жутким штормом.

С этого вопля и началось пиршество. Их долгожданный праздник. Всё было сделано по канонам жертвоприношений — ничего лишнего. Моё страдание должно было быть точным, дозированным и растянутым. Матери не нужна была моя быстрая смерть, её оставили на десерт к полнолунию, в то время как моя агония для нечести была сладким аперитивом.

И игра Матери на потеху толпе была тонкой, жестокой, сдержанно-театральной. Ей нравилось искусно мучить. Ведь Она точно знала, как возвести любую боль в абсолют, силой заставляя меня пребывать в сознании до последнего.

Только когда тело начало самопроизвольно дрожать под весом невыносимой агонии, когда пальцы свело в судороге, а зубы порвали в кровь пересохшие губы, тогда и пришли первые слёзы. Они текли по щекам — горячие, как сама боль. И тут же застыли ледяной коркой, будто Тьма внутри меня решила, что и плакать мне было тоже запрещено.

Сердце в груди сражалось — упрямо, с отчаянной верностью, билось в клетке рёбер, как птица, не готовая умереть в темноте. Оно всё ещё пыталось вынести каждый удар, каждую вспышку боли, каждый вспоротый нерв, словно это могло что-то изменить. Точно если оно выдержит ещё, кто-то придёт и спасёт меня.

Но никого не было.

Руки мои тряслись, дыхание стало частым, сбивчивым, рваным, но я упрямо дышала — ей на зло. Только вместо воздуха была зола. Она царапала горло, хрустела между зубами и прилипала к нёбу. Я дышала ею, будто так и должно быть. Казалось, в тот миг я начала умирать раньше, чем было положено. И мне осталось только дождаться, пока тело об этом догадается.

А когда Она легла рядом — моя Мать, монстр, Хозяйка, тварь — и потянула ко мне своё изуродованное лицо, в котором не осталось ни капли человечности, я замерла. Она касалась моей головы нежно, точно я была младенцем в её ладонях, и вместо поцелуя — сотни скользких, змеевидных языков вырывались из её пустого черепа и жадно лизали мне лицо. Их прикосновения были влажными, вонючими, бесстыдными.

Меня выворачивало. Даже не от боли — от инстинктивного, слепого, животного отвращения.

«Глотай, дура. Не борись. И помни, что это был твой выбор».

Мои мысли были не мольбой о спасении, а инструкцией по умиранию. Я знала: если бы я сопротивлялась, если бы кричала, извивалась, молила, Она бы растянула удовольствие. Она бы пила мою боль с наслаждением, облизываясь с каждой капли страха. Но я не дала ей этого. Я выбрала молчание, внутри которого давно уже не было надежды.

Я умерла в себе задолго до того, как Она коснулась меня.

Однако всё равно лежала с ней рядом в тишине, даже не разлетаясь на куски — нет, это было бы слишком ярко, слишком просто. Приходилось растворяться в ней капля за каплей, как в кислоте, будто моё «я» медленно таяло в этой обнимающей меня Тьме. Пока не осталось ни костей, ни мыслей, ни имени.

Только послушная оболочка. Только покорная тень.

Напоследок мне пришлось сквозь зубы впустить в себя ту Тьму, что так любовно целовала меня. Я закашлялась, затряслась всем телом, но заставила себя проглотить Её — некрасиво, тяжело, борясь до последнего со рвотным рефлексом.

Тьма вошла в меня, как нож без рукояти, и опустилась внутрь, обжигая по пути каждую клетку, пока не достигла самого дна. Какого — неважно. Она рухнула в печень, в желудок, в саму мою суть. Главное, что теперь Её больше не было в глотке.

И я сделала последний в своей жизни вдох облегчения.

Ведь всё наконец-то закончилось.

И всё же я чувствовала — призрачно, где-то на дне себя, — что поглотить меня полностью стоило Ей немалых сил, ведь Мать вставала с алтаря медленно, осторожно, точно вновь поднималась из собственной могилы.

Но Тьма, переполнявшая нас обеих, уже рвалась наружу — ликующая, жаждущая, вечно голодная. Она трепетала в черепной коробке, искрами разрываясь в такт бешено колотящейся толпе, готовая принять обет, который я — даже молча — уже не могла нарушить.

И, поднимая с алтаря моё тело на службу, Она точно знала: теперь я не смогу сказать Ей «нет».

Ведь меня больше не оставалось. Не оставалось.

Не о-ста-ва-лось.

Не…