Глава 35

Наступал вечер, и город дышал, как больной перед смертью, который всё ещё делал вид, что просто не выспался. Это были последние дни лета, и каждый как мог хватал за обе щёки оставшиеся тёплые вечера.

Все знали: скоро настанет осень, а осень, как известно, — пора смертей. Моя пора.

Людей ввергали в ужас тихие шепотки на улицах о том, что нечисть вновь всё ближе подбирается к воротам города и вот-вот ринется их штурмовать. Но они предпочитали до последнего закрывать глаза на тревожные вести, на искалеченных воинов, возвращающихся по ночам по улицам, точно фантомы прежних себя. Народ упрямо отрицал даже возможность грядущей войны.

Ведь они знали точно: в этот раз больше не смогут взять верх.

Людям в целом нравилось обманывать самих себя. Они находили в этом утешение — тёплое, как детское одеяло, застиранное до дыр, но на деле не спасающее от монстров под кроватью.

Но я им не мешала в это верить. Пока — нет.

В тот вечер я даже была почти частью их большого, глупого и шумного мира — мира, который предпочитал петь, пить и плясать, а не рыдать взахлёб.

Я давно не могла позволить себе подобной роскоши — выйти в люди, раствориться среди них, вдохнуть запах перегретого воздуха, смешанного с табачным дымом, пролитым элем и громким человеческим смехом.

Слишком долго я была рухлядью — пустой ёмкостью, без вкуса к жизни и без памяти о том, каково это — чувствовать хоть что-то. Но теперь, надев на себя чужую кожу — одолженную, впору ли, неважно, — я будто заново училась дышать.

Училась по-новому смотреть на мир её глазами.

И эти сальные взгляды в мою сторону, полные безмолвного восхищения и похоти, были почти как аплодисменты — молчаливые, но насыщенные смыслом. Они шептали: «Ты красива». И в этой простой, животной реакции чужих людей я вновь ощущала нечто почти забытое — уверенность, сменившуюся самодовольным триумфом.

О, эти сладкие века в новом теле, которое ещё не утратило человеческой привлекательности, были однозначно самыми лучшими. Возможно, я бы даже позволила себе развлечься с тем парнем у стойки, что буквально пожирал меня глазами, дрожа от неосознанной потребности быть съеденным.

Но на сегодня у меня были планы весомее.

Я была на той охоте, что обещала мне корону. И никаких колебаний — а смогу ли — не возникало, потому что я встряхнула идеально уложенными серебристыми волосами и так педантично осмотрела собственное отражение в бокале красного.

Я была идеальна — и знала это. Но, что куда важнее, знала, как этим искусно пользоваться. Моя дочь, чьи голубые глаза смотрели на меня в каждом отражении, злилась бы и мялась почём зря. Я же была мудрее и не имела сомнений.

Поэтому стоило мне лишь уловить на горизонте смутно знакомую фигуру, как я сразу поняла, кто передо мной. Его выдавала не внешность, пусть даже она и была нарочито привлекательной: правильные черты, опасная улыбка, осанка воина и взгляды, прилипшие к нему, как пыль к золоту.

Нет. Его выдавала аура особого оттенка — такая была лишь у королевских отпрысков. Благородная лазурь и сносящий наповал шторм завораживали, пусть он и был всего лишь человеком.

Я чуть прищурилась, наблюдая за ним сквозь дымку свечей и голосов, как за редкой птицей — чарующе красивой, но всё ещё дичью. В моих глазах была лёгкая усмешка. Пустая, как бокал вина в руке, но отточенная до совершенства. По первому приказу она расцветала — мягко, искренне, почти счастливо, — когда он наконец заметил меня в толпе.

В этот момент он остолбенел. Возможно, на миг забыл, где находится, настолько сильно его выбило из равновесия моё появление. Не справившись с напряжением, он сжал бокал в руке слишком сильно.

Стекло лопнуло с пронзительным хрустом. Вино брызнуло на ослепительно-белую рубашку, оставляя безобразно-алые следы, похожие на кровь. И то, как он растерянно смотрел на это месиво стекла и стыда, было почти трогательно.

Я тихо засмеялась, с оттенком сочувствия, которого во мне не было вовсе. Потому что в этот миг, глядя на его замешательство, на неуместную робость, я искренне думала, что, возможно, оказала королевству услугу, лишив его этого короля — просто мальчишки в теле монарха.

Однако, оставив при себе эту мысль, я сама неотвратимо быстро приблизилась к своей жертве. Мои пальцы, почти ласковые, коснулись его груди, убирая следы вина, вины и всего, что могло запятнать нашу первую встречу. Я стирала малейшие его сомнения в том, кто стоял перед ним.

— Надеюсь, это признак того, что ты так сильно рад меня видеть? — произнесла я с тягучей, вкрадчивой усмешкой. А после приблизилась к нему непозволительно близко, почти касаясь дыханием его щеки, чтобы вблизи насладиться тем, как он пораженно замер, точно не веря в происходящее.

Мальчишка лишь смотрел на меня в упор и словно пытался разгадать. И мне было почти приятно видеть, как он глупо метался от чувств, которые даже не мог облачить в слова.

Ведь я точно знала, что почувствовать разницу между мной и ею было невозможно. Потому что её и не было. Я была отличным двойником и прекрасно вжилась в роль. Её мягкие руки касались его плеч, угольных волос, а мой голос точно передразнивал все её интонации вплоть до микровибраций. Он никак не мог разоблачить подмену.

— Где ты была всё это время, Эдель?

Этот мальчишка говорил тихо, но его слова резали, будто наждак, потому что за ними чувствовалась настоящая, оглушающая тоска. Он отчаянно цеплялся за моё лицо, выискивая в нём ту, что так отчаянно не хотел когда-то терять.

А я… просто улыбнулась. Неуверенно, мягко, будто бы стыдясь самой себя. И сделала ровно то, что сделала бы она, — отвела взгляд в сторону едва заметно, словно какой-то человечек всерьёз мог меня смутить. И когда молчание натянулось между нами, как хрупкая нить, я вдохнула глубже и начала свой спектакль:

— Пыталась сбежать от самой себя, Томас. Как видишь… у меня не получилось.

Мне это всегда давалось просто: сплести ложь из полуправды, украсить её нежностью, припудрить взглядом из-под томных ресниц и выдать ложь за исповедь. Я была героиней множества сказок — чаще страшных, чем добрых, но разве кто-то смотрит на жанр, если концовка трогает?

А с мужчинами мне всегда было просто. Достаточно было щепотки самоуничижения, тонны восхищения и немного ласковой лжи — и вуаля: ты уже стоишь на пьедестале его недостижимой мечты.

Нужно было лишь правильно подобрать слова. Сказать ему, что он — маяк в чернильной буре, мой крохотный огонёк в вязком болоте, а вокруг лишь сплошной мрак и гниль. Что рядом с ним, только с ним, будто бы впервые проступает почва, и я перестаю тонуть.

А после, в качестве тайной приправы, — нарисовать себе красивую улыбку поверх страшной гримасы. Ту самую улыбку, которая без слов убеждала: «Ты — мой герой».

И он растаял, конечно же, на счёт «раз-два», стоило мне приложить немного усилий. Ещё бы не смотрел на меня так умильно, словно я не конец его династии, а сбывшийся сон.

Я давно знала, что счастье — всего лишь мыльный пузырь, а все драмы дёшевы и фальшивы. А любовь? Любовь — не больше чем изысканная форма безумия, навязчивая идея, которой так удобно было оправдывать глупость. Мир же вокруг, напротив, давно выбрал расчёт вместо чувств. И люди, как под копирку, стали жёстче, тупее и равнодушнее.

Иногда, правда, среди них встречались редкие экспонаты. Такие, как он. Последние романтики в мире, упорно верящие в глупое «долго и счастливо». Я силилась не смеяться вслух над этим наивным глупеньким принцем.

К счастью, у нас был короткий антракт, когда магу понадобилось отклониться на минуту по слишком человеческим делам. А у меня появилась возможность устало закатить глаза к потолку, моля себя выдержать этот бред хотя бы ради обещанной короны.

Так что я вживалась в роль с точностью хищника, прикидывающегося зайцем. Мне приходилось шифроваться до последней мелочи: вымерять наклон головы, широту улыбки, чтобы он не уловил затаённую тень в моём голосе.

Чтобы он не заподозрил, что наша долгая прогулка по берегу — не случайность, а подготовленная прелюдия. Что закат на пирсе, к которому мы приближались, был лишь красивой декорацией для казни.

Слишком ванильное небо плавилось на горизонте, точно жжёный сахар, растекаясь между пальцами солнечным сиропом. И лично для меня именно так ощущалось это забытое чувство — чужая рука, уверенно переплетённая с моей.

Рука, которая верила, будто ведёт меня. Но на деле это я вела его с самого начала. И недолго ему оставалось так красиво смеяться, потому что я знала: он уже был у меня на крючке. И ему было точно не сорваться.

— Ну что? Кажется, настал тот самый момент, — сказал мне этот «почти король» так уверенно, с той самой ленцой победителя, который не сомневался в том, что трофей уже в руках.

Такой красивый, что даже мне он практически нравился — статный, как из легенд, с чёрными, как вороново перо, волосами. Однако я знала, что убивать его после того, как он подарит мне добровольно своё семя, мне понравится куда больше.

Я не спешила и выжидала, молча облизываясь от голода, который он был обязан принять за кокетство.

— Тот самый момент, когда ты наконец меня поцелуешь? — спросила я сладким голосом, точно мёд в бокале яда, и сделала шаг вперёд — навстречу не столько ему, сколько кульминации.

Я приблизилась к нему грациозно, как кошка, играющая с добычей. Обвила его за шею, скользнула пальцами вверх и встала на цыпочки, бесстыдно прижимаясь к нему.

Он не отстранился. Не оттолкнул. Наоборот, его тело сказало «да» раньше, чем рот успел произнести хоть слово. Принц был готов покориться мне без боя. Но он всё равно почему-то медлил. Медлил, словно хотел растянуть этот миг до своего неизбежного падения в настоящую Тьму.

В это время небо на фоне вспыхнуло невероятно-алым заревом заката. А морской ветер почти подталкивал нас друг к другу, развевая мои белоснежные волосы, как занавес перед сценой. Море кипело на горизонте — не волнами, но предчувствием шторма. А я пылала — нетерпением и злостью, не понимая: чего ещё ты ждёшь, мой прекрасный принц?

Я — та, кого ты хотел видеть. Чья улыбка тревожила твои сны по моему приказу. Та, чьё имя ты шептал, когда думал, что никто не слышит. Я — твоя «Эдель».

Но он вдруг замер, точно споткнулся обо что-то невидимое — может, о тень сомнения. Вскинул взгляд вверх, туда, где небо ещё пульсировало золотисто-алым светом. И что-то в его лице кардинально изменилось. Желваки ходили на скулах, как у зверя, что почуял капкан, но всё ещё надеялся на спасение.

И вот, почти сквозь зубы, нехотя, будто боясь услышать ответ, он всё же выдавил из себя всего один вопрос:

— Эдель… почему ты выбираешь меня, а не его?

Ах, мой сладкий мальчик. Мой глупенький принц. Какой же ты, оказывается… предсказуемый.

Я при этом едва ли не давилась внутренним, злорадным хохотом. Всё же было очевидно как день, но он действительно не понимал.

Тот, кого выбрала моя неразумная дочь, в итоге стал бы не чем иным, как тенью настоящего короля. Его отражением. Его карикатурой.

Он не прорвался бы к свету, не вырвался бы из своей обречённой роли. Так и ползал бы в тени моих чудовищ, вымаливая искупление у проклятой земли, теша себя иллюзией, что может спасти хоть кого-то.

Но он — не герой. Лишь глупый полукровка с надломленным сердцем, который однажды просто не поднял бы меч в нужный момент. Без неё он убил бы себя быстрее, чем это пришлось бы сделать мне.

Совсем другое дело — тот, что стоял сейчас передо мной. Прекрасный, гордый, чуть тронутый сомнением, но всё ещё глядящий на меня с трепетом принц. Мне всего лишь оставалось сделать один шаг — и корона сама упала бы мне в руки. И оттого я с радостью произнесла то, что он так мечтал услышать от неё:

— Потому что ты — это будущее. А он — лишь прошлое. А я… я больше не хочу оглядываться назад. Не теперь, когда ты держишь меня в своих руках. Понимаешь?

И что-то ломается в нём по щелчку, как открывшийся старый замок, к которому наконец подобрали ключ.

То, как он припал к моим губам, почти граничило с грубостью, но в этом была своя прелестная красота. Видимо, это была та самая страсть, которую люди склонны путать с любовью.

А я упивалась моментом, как вином, которому суждено было окрасить историю кровью. Этот миг — тонкий, хрупкий, раскалывал время на «до» и «после». И я улыбалась сквозь поцелуй, когда он с такой яростью прижимал меня к себе, что почти захрустели рёбра.

Я отвечала ему с той же отдачей, с тем же напором, потому что должна была. Потому что он этого ждал. Потому что мой спектакль ещё не был закончен.

Однако сердце в груди стучало с той же скукой, что и прежде. Ведь оно не чувствовало ничего, кроме Тьмы внутри.

Стук-стук.

Он задыхался, скользил руками по моему лёгкому летнему платью с неудержимой дрожью в пальцах.

В ответ ровное: стук-стук.

Моя имитация бурной деятельности — томные стоны, полузакрытые глаза и в страстном порыве закушенная губа. Мне было бы жутко весело прокусить её до мяса, просто чтобы почувствовать хоть что-то. Но я сдерживала жажду. Потому что пока было рано.

Стук…

Он сбавил напор неожиданно — почти резко, словно осознав, что потерял контроль над собственным желанием. Вмиг отстранился, прерывая поцелуй, и долго, слишком долго смотрел мне в глаза.

Его взгляд был настойчивым, ищущим, выверяющим, словно он всё ещё надеялся выудить из моей души чувства, которых там никогда не было.

Я же отвела глаза — не из смущения, а чтобы не выдать собственного раздражения. Я думала о том, как бы затащить его в первый попавшийся кабак и покончить с этим спектаклем раз и навсегда.

Одна ночь, один вздох, один акт — и его не станет.

План был прост. Почти изящен. Но принц, мой милый, глупый принц, решил всё за меня сам. Без предупреждения.

В одно мгновение мир свернулся в точку, треснул под ногами, словно тонкий лёд под сапогом. А после нас двоих грубо швырнуло в открывшийся в мгновение ока портал.

Такой скорости перемещения могла бы позавидовать даже я, но смолчала. Ведь победная улыбка почти просачивалась сквозь губы, клокотала в груди, готовая прорваться наружу…

…И именно поэтому я заметила подвох слишком поздно.

Кошмар обрёл для меня новую геометрию форм, когда тёплые руки оставили меня в одиночестве. Схватиться за него я не успела: меня практически оттолкнули от себя силой, а резкий запах трав, ударивший в ноздри, дезориентировал и заставил оскалиться.

Как он узнал, что я ненавижу полынь?

Я поморщилась, глаза резануло от света, слух — от безупречной тишины. Я стояла одна. Совершенно одна.

И не просто где-то, а в самом сердце королевской крепости. В тронном зале. Вокруг — холодные своды, стены из мрамора, будто выточенные из костей, и густой, кроваво-алый свет, льющийся сквозь витражи и окрашивающий всё вокруг в оттенки заката.

И там, вдали, на постаменте, как насмешка, как напоминание о той власти, которой мне не достичь, стоял трон. Потрескавшийся, покрытый патиной, но всё ещё гордый.

Всё ещё не мой.

И выбрали они это проклятое место, конечно же, неслучайно. Замок был защищён со времён, когда память о войнах жила в каждом камне, а магия Света ещё не знала поражений. Вековая защита, выстроенная лучшими арканистами древности, не ослабла ни на йоту. Она не просто охраняла стены — она отторгала всё иное, чуждое, тёмное. Меня.

Потому я даже не пыталась всё это время проникнуть за её порог. Ведь слишком хорошо знала: войдёшь — не выйдешь.

И вот теперь эта сила обрушилась на меня разом, словно каменный купол, упавший с неба. Меня будто прибили к полу гвоздями, не позволяя выстроить в её пределах собственный портал.

Оттого я так страшно зашипела сквозь зубы, когда вокруг меня с ярким треском вспыхнули свечи — с десяток, если не больше. И все они были встроены в чёткий орнамент из запечатывающих рун.

Они окружили меня. Поймали в ловушку, сработавшую безупречно.

Я видела, как оплавлялся воск, как живым жаром пульсировала сама земля под ногами, рассечённая руками тех, кто точно знал, как поймать такую, как я. Они явно ждали. Долго, терпеливо, без права на ошибку.

И только когда я вскинула голову и наконец разглядела тех, кто до этого скрывался в тени укрывающих от глаз заклятий, всё встало на свои места. Они стояли по периметру, молча, точно охотники, выжидающие, когда зверь сам шагнёт в капкан. И я действительно сделала это — вошла, как самоуверенная идиотка.

Но всё перестало иметь значение, когда я увидела его. И узнала по глазам.

У его прапрадеда были такие же. Признак истинной мощи королевской крови — расплавленная Тьма в глубине взгляда. Не моя — её. Сердце в этот миг пропустило удар, отдаваясь эхом узнавания.

И теперь становилось ясно, отчего она так упрямо выбирала его. Эта сила, заключённая в мальчишке, была на зависть мне хороша.

— Ну и что вы собрались делать со мной, мальчики? Решили поиграть все вместе? Ну так не волнуйтесь. Меня хватит на всех.

Слова, вырвавшиеся из горла, были поводом потянуть время и оценить свои шансы. Я прошлась взглядом по кругу — быстро, цепко, как хищник, выискивая слабое звено.

Четыре чёрных мага, четыре белых — равные пропорции для использования мощнейших заклинаний. Правильный баланс сил. Почти идеальный. Они знали: равновесие нужно было не ради красоты, а чтобы удерживать кого-то вроде меня.

И среди них — всего один-единственный, непростительно обычный человек, на которого я смотрела с откровенным непониманием. Что он здесь забыл?

Охотник, в чьей руке был зажат арбалет, смотрел на меня с таким леденящим холодом в зелёных глазах, что я на миг усомнилась в его человечности.

И тогда, всерьёз встревожившись, я, словно проверяя их силу, потянула из-под себя тени и, точно щупальцами, незаметно попыталась дотянуться до кронпринца.

Это было всего лишь движение мысли, едва заметный изгиб пальцев. Но в тот же миг их барьер, раскалённый добела, взорвался в ответ, швырнув меня в воздух, как куклу, прожигая насквозь болью.

Сладкой-сладкой болью.

И я рассмеялась в ответ — громко, надрывно, не сдерживая ни звука. Этот смех был нежным и звериным одновременно, будто оскал волчицы, загнанной в угол, но всё ещё готовой вцепиться в глотки. И, как закономерный итог, мороз пробежал по их позвоночникам. А я наслаждалась каждой каплей их тщательно скрываемого страха.

— И когда же ты понял, что я не та, за кого себя выдаю? — сипло выдохнула я, всё ещё смеясь, но голос уже стал острее.

Я поднялась на ноги с той же грацией, с какой воскресают мертвецы — медленно, выверенно, слишком легко для той, кто только что чуть не сгорела заживо.

Глаза принца ещё пару минут назад напоминали небо, теперь же в них был чистый лёд. Он занял своё место у свечи, вплетая силы в общее сдерживающее заклинание, и, прежде чем начать, сухо произнёс:

— С того момента, как увидел.

Такого поворота я не ожидала. Ни одна кость во мне не предвещала этого. И то ли от ярости, то ли от страха я решила, что с меня хватит этого фарса.

Я больше не собиралась притворяться частью чужой пьесы. И потому, сделав глубокий вдох, отпустила то, что до сих пор держала в узде, — я выпустила Тьму наружу. Она вырвалась из меня величественно и зловеще, как пёс, сорвавшийся с цепи и готовый разорвать глотку любому, кто осмелится посмотреть на меня с вызовом.

— Что ж… Не вышло получить ребёнка королевской крови — не беда. Искупаюсь взамен в вашей.

Это был приговор, вынесенный с усталой милостью старого тёмного божества, которое больше не играло в благородство. И они — тоже.

Словно заранее сговорившись, каждый из них сделал шаг вперёд, и я ощутила, как воздух сгустился, став вязким, точно кровь на старом алтаре.

— Сейчас, — выдохнул не маг, не жрец, а охотник. Обычный смертный. И именно его голос ознаменовал начало конца.

По его команде — одновременно, с пугающей синхронностью — все вокруг начали шептать. Тексты — древние, звериные, обнажённые до костей. Слова изгнания, от которых сама Тьма начала скручиваться в судорогах, пытаясь сорваться с моей цепи и жутко завывая от боли.

Я обернулась на звук — на ничтожную долю секунды. И тогда, без малейшей жалости, в меня полетела арбалетная стрела.

Вскинутая инстинктивно рука была попыткой отмахнуться от неё, как от назойливой мухи. Но руки уже опутали кандалы из чистого Света, выжигающего Тьму изнутри. Она вскипела во мне, поднялась лавиной, шквалом, пыталась заслонить меня от удара, но было поздно. Стрела прошла и ударила точно в цель, но… не в сердце. Лишь в ключицу.

И я страшно взвизгнула — не от боли, а от ярости. От унижения, которое было в сотню раз гаже. Огненное копьё, пронзившее плечо и точно гвоздём пригвоздившее меня к реальности, стало бы мелочью…

Если бы я не коснулась древка стрелы и, зашипев, не почувствовала на нём настоящий яд. От этого волна гнева взмыла ещё выше, грозясь затопить весь зал в отместку.

Первый мой удар сорвал с их купола защиту. Второй пустил по барьеру видимую рябь — трещины, как по замёрзшему стеклу. Я уже готовила третий — тот, что должен был уничтожить всё и заполнить этот зал Тьмой вместе со всеми живыми душами внутри.

Но я не успела его завершить, потому что сквозь защитный купол проник синий вихрь ярости и стали — он прорвался к центру, не колеблясь ни секунды. И прежде чем я успела осознать происходящее, он ударил меня с такой яростью, что мир на миг взорвался для меня светом.

А я отлетела назад, точно хрупкая фарфоровая кукла, с треском и звоном почти разбившись о мрамор. Я лежала, не веря в силу решимости в его обсидиановых глазах.

Я была удивлена настолько, что почти улыбнулась. Почти — потому что губы были скованы болью, а мышцы лица дрожали, как струны, натянутые до предела.

Какая мощь копилась в этом теле и не находила достойного применения. Такая грубая, первобытная ярость, которую он не решался выпустить — до этого самого момента.

Я с трудом повернула голову — медленно, с хрустом, почти выворачивая собственную шею. И сквозь раскалённый гул заклинания, разрывающего воздух и меня изнутри, я искала взгляд мага.

Он сдерживал меня так, как скала удерживает бурю. В его взгляде была пустота, как у закоренелого палача, но грудь выдавала предателя: его сердце билось в такт моему падению — сбивчиво, яростно, будто он чувствовал не мою, а свою смерть.

И я поняла: он боялся не моего удара в ответ. Он боялся, что всё у них действительно получится. Что они справятся, прикончат меня. Что я исчезну.

И вместе со мной исчезнет она.

Вот почему я так криво усмехнулась и выдавила из себя последние слова, слипшиеся от яда на алых губах, как комки сгнившей души:

— Убьёшь меня… зная, что после… не сможешь вернуть её? Как… благородно…

Каждое слово было осколком, каждый слог рвал горло изнутри. А в конце — хрип, полустон и плевок чёрной крови, насыщенной Тьмой. Она плеснулась на каменный пол, как испорченная благодать.

И пусть это был мой конец, но это он останется с этим привкусом безысходности. С этим выбором. С этим сожалением, что будет жечь ему сердце дольше, чем я жгла этот мир.

Больно становилось так, что сознание трещало по швам, а реальность плыла в кровавом мареве. Всё нутро выворачивало наизнанку, но я держалась. А потом… перестала держаться.

Моё безумие выползло наружу — сырое, липкое, неумолимое. Оно шевелилось у меня под кожей, и я, искривив губы в оскале, с яростным шипением посмотрела прямо ему в глаза.

— Бедный мальчишка… Ты ведь наверняка так старался её уберечь, не так ли?.. Но не смог. Я её сожрала… живьём. Медленно. Жадно. С наслаждением. Переварила всю её… любовь… к тебе… и выплюнула, как застрявшую в горле кость.

Он вздрогнул, точно от непростительного удара. Что-то внутри него смялось, рвалось и трещало. Скулы ходили ходуном, дыхание срывалось, и голос, едва сдерживаемый, сорвался в рык:

— Заткнись. Просто… заткнись!

Удар его щита прижал меня к полу, как насекомое под сапогом. Меня вдавило в камень, руки были связаны, рот залит собственной чёрной кровью. Сопротивления больше не было, но и страха тоже. Мне, по сути, больше нечего было терять.

И всё, что мне оставалось, — смеяться. Громко, сипло, безумно. Мой смех был как гвоздь в крышке гроба их надежды. Я оглядывала их, запоминая. В особенности — чёрных магов. Один, второй, третий… Я запоминала лица, чтобы знать, кого мне следует найти первым в следующем перерождении.

Я ведь всегда находила пути назад. Сквозь века, сквозь костры и виселицы, сквозь кровь и предательство. Меня вешали — и я скрипела на ветру вместе с верёвкой, но не задыхалась. Меня жгли — и я взлетала с пламенем, хохоча среди искр. Топили — и я возвращалась с запахом ила и смерти.

Ни одна пытка не смогла меня остановить. Ни один палач не сумел вырвать меня из лап этого мира.

Потому что у меня всегда оставались мои…

…алтари.

Страшное осознание вспышкой боли ударило под дых, словно кто-то ударил меня по пустому месту, где когда-то билось моё сердце.

Она… всё просчитала. Всё знала. И всё отняла. Буквально выжгла каждый мой маршрут к возрождению.

Моя собственная дочь… неблагодарная тварь… решила добровольно лечь на плаху, лишь бы избавиться от той, что её породила.

Я просто не смогу добраться до якоря. Самый ближайший из них был в тысячи лиг от королевского дворца. И даже моя Тьма была не способна так далеко забредать в Пустоте. Это понимание моего настоящего конца оказалось острее любой боли, страшнее любой петли.

Горечь предательства застряла в горле безмолвным, застывшим комом. Не крик — осколок, который не вытолкнуть. А в животе страшно крючилась чернильная каракатица боли — моя собственная Тьма, умиравшая вместе со мной, захлёбывавшаяся собственной жаждой.

Она сочилась у меня из глаз, из ушей, из носа — чёрная, тягучая, мерзко тёплая. И пока моё тело безобразно корёжило на белом мраморе, пока оно изгибалось в неестественных позах последней судороги, мир вокруг замирал.

И тогда маг с глазами цвета моей любимой Тьмы упал передо мной на колени. Точно поверженный ферзь у ног той, что должна была стать его королевой. Король, не желавший верить в то, что проиграл самую важную в своей жизни битву — битву за собственное сердце.

Ведь, несмотря на всю ненависть ко мне, несмотря на всю боль, что я ему причинила, он — единственный — провожал меня в этот последний путь. И с таким глухим отчаянием в голосе всё же прошептал, словно молитву, что уже не имела силы:

— Посмотри на меня…

…И подарить ему напоследок её взгляд?

Нет. Я не была столь добра. И потому предпочла закончиться резко — на полуноте. На хрустальном изломе тишины, за которым больше не было ничего.

Ни Света. Ни Тьмы. Лишь Пустота.

И всё же, даже исчезая, я оставила им самое ценное, что могла дать этому миру, — свободу от меня.

Пусть радуются, глупые. Пусть верят, что всё позади. Но только не слишком долго.

Ведь Тьма не умирает по-настоящему — она просто терпеливо ждёт, когда её вновь призовут. Ведь люди не меняются. Кто-то обязательно снова захочет создать невозможное, воскресить запретное, удержать ускользающее. Кто-то заглянет в эту безумно ужасную Пустоту и позовёт меня.

И тогда я вернусь. В другом теле. В другой форме. Через другую боль.

Потому что Тьма всегда возвращается.

Всегда.

Всег-да.

Все…