Глава шестнадцатая: Мьёль

Раслер уезжает. Я не нашла сил, чтобы попрощаться с ним, как подобает жене и королеве: пожелать доброго пути, дать в дорогу оберег, над которым мне полагалось прочесть молитвы всем северным богам. Вместо этого я проспала весь вечер и всю ночь, а теперь смотрю, как мой король в сопровождении своей вездесущей длинноухой спутницы выезжает за ворота. Он не поворачивает головы, хотя я почти физически чувствую, что он близок к этому. И мне так нужен его прощальный взгляд — но я стою у окна, кутаясь в тяжелую шаль и молча наблюдаю за тем, как два всадника медленно растворяются на белоснежном полотне долины. И даже когда смотреть уже не на кого, еще долго смотрю в пустоту.

Одиночество уже здесь.

Оно подкрадывается ко мне и тяжело дышит в затылок, отравляя своими безмолвными пророчествами: Раслер уехал и во всем полуразрушенном замке, который я когда-то называла своим домом, больше нет ни единой живой души, ради которой мне бы хотелось жить. Как ни ужасно это звучит. Я словно тряпичная кукла: отъезд Раслера пробивает брешь где-то в области моего сердца — и я чувствую, как в дыры высыпаются мечты, желания и эмоции. Остается лишь оболочка, которой ничего не хочется и которая с радостью бы впала в спячку до самого его возвращения.

И все же я — Белая королева. Я должна думать о людях, которые от меня зависят, должна помнить, что любая слабость — это гниль, которая разъедает даже самых сильных.

Поэтому я зову горничную и терпеливо выдерживаю скучный процесс одевания и укладки волос. Девчонка немногословна, и меня это радует — кажется, достаточно любого раздражающего звука, чтобы я снова впала в ярость. Даже несмотря на зарок держать себя в руках.

Я провожу день, занимаясь повседневными делами и заботами, которых, к моему большому облегчению, оказывается достаточно, чтобы утопить тоску. Проверить амбарную книгу и спросить с кастеляна за каждую унцию зерна, сделать выволочку слугам, пройтись по замку с мастером-строителем и раздать порцию словесных (и не только) оплеух за то, что кое-где работа до сих пор не сдвинулась с места. Когда-то всем этим занималась моя мать, а я потихоньку таскалась за ней следом. Тогда это казалось настолько увлекательным таинством, что я бы душу отдала, лишь бы быть хоть как-то к нему причастной. Занимаясь этим сейчас, я чувствовала лишь облегчение от того, что не провожу время в праздности.

Самое интересное — чтение писем, я оставила на следующий день, собираясь заняться этим с самого утра. Вот только сон ночью бежит от меня, словно я была убийцей с отравленным кинжалом.

Провалявшись в постели достаточно долго, чтобы начать снова сходить с ума, встаю, одеваю домашний теплый халат и присаживаюсь к столу. Кипа писем такая огромная, что внушает оптимизм — вероятно, этого хватит на несколько дней. А больше, я надеюсь, Раслер отсутствовать не будет.

Тусклый свет лампы бросает на стены длинные причудливые тени. Если долго на них смотреть, они начинают отлипать от стен и протягивать свои длинные бесформенные руки ко всему, до чего могут дотронуться. Усилием воли заставляю себя сморгнуть эти навязчивые образы. Здесь никого нет, лишь я и Огромная Беспощадная Тоска, которая распухает каждый час с момента отъезда моего короля.

Хватаю наугад первый попавшийся пергамент, скольжу взглядом по корявому размашистому почерку, пытаюсь представить, что за человек его писал. Неинтересно: какая-то чернильная болтовня ради болтовни. Я откладываю его в сторону и беру следующее. Жена лорда Акельгара интересуется, не хочет ли Белая королева присоединится к их инициативе организовать лечебницу для нищих. Я помню ее: маленькую седоволосую женщину с бесконечно грустными подслеповатыми глазами. Она так близорука, что передвигается исключительно под руку с такой же старой, как и она, служанкой. Выглядят скорее подругами, да и болтают так же непринужденно. Скорее всего это письмо тоже писала служанка. Я собираюсь с мыслями, достаю писчие принадлежности, чистый пергамент и пишу ответ. Старательно вывожу слово за словом, приправляя каждый завиток вежливостью и почтением к ее возрасту: король Северных земель с радостью пожертвует денег, чтобы помочь тем, кого жизнь лишила средств к существованию. И между строк вписываю: если, конечно, его имя будет должным образом обласкано. Наследник костей — завоеватель и чужак, кость в горле не только Логвару, но и доброй половине Севера. Нам нужна народная любовь, даже если ее придется покупать таким образом.

Я перевязываю письмо лентой, растапливаю край сургучного стержня и капаю немного на скрещенные края. Последний штрих — печать. Еще одно таинство, которое теперь совсем меня не радует.

Третье письмо от какого-то купца с придурью — с трудом улавливаю смысл его послания.

Четвертое, пятое, десятое…

Они проходят сквозь меня единым бесцветным потоком. Я даже не тружусь запомнить прочитанное: половина из написавших, вероятнее всего, давно мертвы, ведь вся эта кипа копилась почти целый месяц. А судя по состоянию некоторых — и того больше. Оно и понятно: отец не любил бумажную волокиту, а потом…

Когда я отчаиваюсь найти что-то интересное, на глаза попадается пергамент почти в самом низу все еще внушительной стопки. На торчащем наружу обтрепанном краешке отчетливо видна часть аккуратной подписи. И она мне знакома.

Я так тороплюсь, когда тяну заветный пергамент наружу, что большая часть стопки словно срезанная гильотиной падает на пол. Не обращаю внимания, ведь я уже вижу цель.

Так и есть — это письмо от Артура. Мне хорошо знаком его почерк: аккуратные, любовно выписанные буквы, все строго одной высоты, изящно скользящие на невидимых строчках, словно легион крохотных канатоходцев. Странно, почему письмо здесь. И еще более странно, что оно вскрыто. Да и выглядит так, словно прошло через каждую пару рук в замке. Обычно отец оставлял за мной право самой вскрывать каждую весточку от Артура, но очевидно, у него была веская причина, чтобы сделать исключение.

Я подвигаю лампу поближе: чернила на пергаменте растеряли прежнюю остроту, и приходится напрягать зрение, чтобы прочесть некоторые слова.

С первых же строк становится ясно, что письмо адресовано не мне, и даже не моему отцу, что весьма странно. Артур пишет… Логвару. С которым всегда был на ножах. Мягко говоря. Впрочем, и тон письма соответствующий.

— Она больше никогда… Можешь хоть за жопу себя укусить… Я сделаю ее своей… — бормочу я вслух. И кажется, что даже тишина прислушивается, ловит каждое мое слово. — Если попытаешь… Получишь только ее хорошенькую белокурую головку…

Пергамент дрожит в моих руках. Прикрываю глаза, снова и снова повторяю в уме прочитанное, зачем-то пытаюсь произнести эти слова голосом Артура, его интонациями. Тщетно: он никогда не был таким грубым, он даже голоса повышать не умел. И все же нет ни единого повода думать, что я обозналась. Мы были близки почти год, виделись даже чаще, чем положено видеться жениху и невесте.

Нелепость какая-то. Бессмыслица.

Я понимаю, что мечусь в четырех стенах, когда тени от лампы уже окружают меня призрачным хороводом.

— Прочь! — выкрикиваю я, и они ненадолго замирают.

А потом я вижу хищный оскал беззубого рта на одной из их безликих голов-болванок. Пячусь к столу и хватаюсь за первое, что попадает под руку: нож для бумаг. Слепо размахиваю перед собой, режу воздух. И лишь немного погодя понимаю, что снова поддалась панике и позволила страхам одержать победу. Нужно время, чтобы прийти в себя.

Я озираюсь по сторонам в поисках письма: нужно еще раз прочесть, попытаться разобрать больше слов, понять, кто такая «Она». У Артура нет ни братьев, ни сестер, его мать, как и моя, давно в могиле.

Письма нигде нет. Падаю на колени, шарю вокруг, но оно словно сквозь землю провалилось. Понимаю, что как никогда близка к очередному приступу паники, но все еще хватаюсь за надежду. У Артура была другая женщина? Я не люблю его, и сейчас мне нет до этого дела, но извращенному любопытству это невдомек: оно жужжит раскаленной осой где-то у виска и требует размотать этот клубок.

В какой-то момент мой взгляд падает на камин: огонь почти потух, ведь я не потрудилась положить в него поленьев. И все же даже тех жидких языков пламени достаточно, чтобы превратить мои надежды в ничто. Из паники меня швыряет в апатию, и я с безразличием наблюдаю, как пергамент чернеет и рассыпается поверх поленьев. Теперь о том, что было написано среди вытертых строк, знает разве что Огненный странник.

И он зачем-то делится со мной объедками своего пира. Я замечаю клочок обугленной со всех сторон бумаги. Подползаю ближе, вытаскиваю его как раз в тот момент, когда язык огня уже собирается слизать с него последние слова. Должно быть больно, но единственное, что я чувствую — легкое покалывание в кончиках пальцев. Пламя гаснет, а вместе с ним гаснет лампа. Несусь к окну и в скудном свете луны считываю с заветного клочка всего несколько слов:

— «Я знаю, что ты ее любишь…»

Что за чушь? Логвар не любит никого, кроме войны и короны. Может быть речь об одной из этих «женщин»?

— Ты знаешь, что нет, — говорит приятный женский голос из-за моей спины.

Медленно поворачиваюсь, потому что спальня вдруг начинает расшатываться из стороны в сторону, грозя превратить меня в камешек, который вот-вот начнет кататься от стены к стене, как в той идиотской игрушке, которую подарил мне отец.

Она стоит прямо позади меня — и это обескураживает, выталкивает из моей груди сдавленный крик.

Это… я? Мокрая, покрытая инеем, но все же определенно я. Кончики волос превратились в колючие иглы сосулек и плавно, словно живут своей жизнью, раскачиваются из стороны в сторону. На ресницах застыли крохотные, словно искры, льдинки, губы словно покрыты черничным соком — такие же неестественно синие, сухие и растрескавшиеся.

— Ты просто ночная марь, — пытаясь отмахнуться от видения я. — Тебя не существует.

Она протягивает руку, и я с ужасом понимаю, что моя рука тянется навстречу. И ничего не помогает противостоять этой тяге, я беспомощна перед ожившим порождением своих кошмаров.

— Нет ничего более реального, чем я, Мьёль, — мягко, как будто флиртует, говорит отражение.

Хватает меня за запястье, и я кричу. Боль словно насаживает меня на огромный ледяной шип, который стремительно сковывает мое сердце, превращает кровь в венах в замерзшие реки. Должно быть у меня жалкий вид, потому что копия меня разжимает пальцы и отступает. И лишь теперь я снова могу дышать, оживаю.

— Реальность болит сильнее, чем гниющая рана, Мьёль, — чуть прищелкивая языком, говорит так похожий на меня саму ночной кошмар. — Ты можешь и дальше блуждать в темноте, прятаться от прошлого, но я никуда не денусь. Ведь прошлое куда сильнее связано с нами, чем кажется на первый взгляд. Человек может жить без рук и без ног, даже без того и другого разом. Мертвецы из трясин могут существовать без сердца и крови, с разложившейся плотью на костях. Но у каждого из них есть прошлое, и оно ходит по пятам, словно голодный пес.

— Кто ты? — спрашиваю я.

— Лишь то, что тебе нужно вспомнить, — с нотками раздражения отвечает ночная гостья. — Лишь маленькая коробка с секретом.

— Похоже, я потеряла ключ, — бормочу я, поглядывая на нож для бумаг, который валяется на полу в соблазнительной близости от моей ноги. Вероятно, если мне повезет и если я смогу двигаться достаточно быстро…

Собственные мысли не поспевают за телом. Я лишь обдумываю возможность, а рука змеей тянется вниз, пальцы сжимаются на выточенной из акульей кости рукояти. Я бью наотмашь, не глядя, уверенная, что не промахнусь. Она стоит впритык, тут попал бы даже слепой!

Кристаллики злого смеха звенят у меня в ушах, но это все, что от нее осталось. Ни капельки крови, ни рухнувшего тела.

— Воюешь с собственными кошмарами, Мьёль? — многоголосым эхо отражается от стен ее голос.

Снова и снова, как тот слабоумный мальчишка, сын нашего кузнеца. Тот может часами смотреть в одну точку и повторять какую-то чушь, словно заводная игрушка.

Что-то не так.

Мне холодно. Мне так ужасно холодно, что, если бы огонь в камине не погас, я бы сунула в него ладони хоть немного согреться. Нужно понять, что не так.

И тело дает подсказку.

Ведь когда я прикладываю пальцы к губам, то понимаю — не существует никакого эхо.

Все это говорю я сама.