Глава семнадцатая: Раслер

Ярп — небольшая деревушка на севере огромной заснеженной долины.

Я ехал туда больше суток, и каждый час, каждую минуту этого времени мои мысли назойливо вертелись вокруг одного вопроса: зачем я оставил Мьёль одну?!

Глупо. Нелогично. Неправильно.

И совершенно противоречит всему, что я обычно делаю. И все же я не рискнул взять ее с собой. И почему? Потому что как последний трус испугался, что за пределами замка ее ждет еще больше опасностей, чем в его стенах. Почему, когда дело касается Белой королевы, мне изменяет и трезвость ума, и рассудительность, и даже терпение, а уж с последним проблем вообще никогда не было.

Как бы то ни было, сейчас я здесь — перед дверью постоялого двора под деревянной вывеской со скрещенными скелетами осетров. Ветер и непогода стерли название до пары едва различимых букв, но это и неважно. Не все ли равно, в каком засранном гадюшнике упиваться дешевым вином?

Я толкаю дверь и, пригнувшись, вхожу внутрь. Плотный запах пива и вина бьет в нос, заставляет инстинктивно прикрыться ладонью. Морщусь, моргаю, потому что вонь выедает глаза — и только потом начинаю озираться. Куда бы он сел? Точно не на виду, но и по углам бы не стал прятаться. Он — мастер маскировки и знает, что быть незаметным не то же самое, что прятаться. Собственно, эту хитрость я тоже познал от него.

Я замечаю фигуру у стола чуть правее камина: простой грязный дорожный плащ, торчащие в стороны светлые волосы, из которых виднеется кончик острого уха. Кэли кивает на него же, я кивком даю понять, что наши мысли схожи.

Мы подходим и мне стоит больших усилий не одернуть мою тенерожденную помощницу, которая по привычке выходит вперед и ощупывает мужчину придирчивым взглядом. Ухмыляется. Боги, да они же владеют одним ремеслом, должно быть видят друг друга насквозь, и среди нас троих лишь я до сих пор слеп, словно новорожденный щенок. Эта мысль раздражает, поэтому я быстро отодвигаю табурет и сажусь.

— Слушай, а ты стал здоровым лбом! — громким шепотом говорит мой собеседник, стягивает капюшон и смотрит на меня глазами моего брата Рунна. — Я не поверил, когда узнал, что ты жив!

Рунн. Шесть лет прошло. Ему почти тридцать, а выглядит так, как и в день, когда я видел его в последний раз. В этом вся особенность тенерожденных: они молоды даже в шестьдесят, а потом за год угасают, как брошенные в огонь свечи. Иногда мне кажется, что Кэли врет о своем возрасте, и ей не двадцать, и даже не тридцать, но… какая разница?

— Привет, Рунн, — улыбаюсь я. И вдруг понимаю, что рад его видеть. Пусть и с новым шрамом на щеке. — Отлично выглядишь.

Он рассеянно проводит пальцами на свежему рубцу, морщится.

— Кувыркался с одной очаровательной крошкой, а в самый пикантный момент нас застукал ее муженек. Сам понимаешь — когда в голове мысль о том, как бы поскорее кончить, защита отступает на второй план. Правда, не стоила она того, конечно.

Я знаю, что он врет, а он знает, что я не верю в его ложь. Старая игра в поддавки. Ничего не меняется, и это каким-то волшебным образом расслабляет меня. Это же Рунн: мы знаем друг друга с детства, мы ненавидим друг друга, но и любим, хоть лучше позволим себя убить, чем признаемся в этом.

Я наваливаюсь плечом на стену — демоны бы задрали эти колченогие табуреты без спинок! — и улыбаюсь во весь рот. Кэли, с минуту изучая мое лицо, успокаивается. Кивком предлагаю ей сесть за соседний стол. Конечно, она ничем не выказывает недовольство, но я способен угадать его даже в том, как она идет. Рунн провожает тенерожденную взглядом, прищелкивает языком.

— Твоя? Хороша, ничего не скажешь. Ты, надеюсь, уже распрощался со своей невинностью.

— О чем ты хотел поговорить? — спрашиваю я. Несмотря на то, что я чертовски рад его видеть, Рунн — последний человек на земле, с которым я буду обсуждать эту тему. — И как ты вообще меня нашел?

— Императрица Киирис подсказала, — отвечает он.

Это имя. Ее имя. Мое проклятье, от которого не избавиться, не убежать, не забыть. Подозреваю, даже если бы я был настолько всемогущ, то и всей теургии мира не хватило бы, чтобы выжечь Кровь богов из моего сердца.

— Я думал… — рассеянно бормочу я, но брат не дает мне закончить.

— Насколько я знаю, она не растеряла свои таланты, хоть уже не та, что прежде. В общем, она каким-то образом чувствует… всех нас. Мне, знаешь ли, чертовски неуютно от того, что надо мной всегда есть невидимая надзирательница, хоть она никогда и не вмешивается. Ну или делает это настолько ювелирно, что обводит вокруг пальца даже меня.

— Тебя не так уж сложно обмануть.

Рунн вскидывает бровь, мы с минуту смотрим друг на друга и практически одновременно взрываемся смехом. Настоящим смехом, от которого сводит живот и болят скулы. Брат пару раз хлопает ладонью по столешнице — и к нам бежит грудастая пышная служка. Поправляет не первой свежести рубаху на груди, как бы невзначай распуская завязки. Еще немного — и ее сиськи вывалятся наружу. Не знаю, чего она добивалась, но ни меня, ни Рунна не интересует то, что у нее под одеждой. Хотя, полагаю, за старания девчонка заслужила пару лишних монет.

— Чего-то самого приличного, что подают в этом свинарнике, — говорит брат. Прищуривается и улыбается так, что девчонка становится белой, как снег. Ее пальцы начинаю мелко дрожать, взгляд затравленно мечется между нами, как будто она не может решиться, какого палача выбрать. — И так, чтобы у нас не болели животы. Будешь славной девочкой — получишь вот это.

Он подбрасывает в воздухе большую серебряную монету.

И время для меня стремительно замедлят ход. Я вижу, как медленно вращается в воздухе потертый черненый кругляш, вижу чеканку на его сторонах, профиль и «орла».

Монета приземляется в ладонь Рунна — и буквально исчезает между пальцами. Девчонка бормочет что-то неразборчивое, кланяется, убегает за тяжелый полог, откуда доносятся запахи стряпни.

— Ты за этим здесь? — спрашиваю брата. Хотя для чего, если и так знаю ответ.

— Слышал, ты обосновался в здешних краях и знаешь тут каждую могилу и каждую кость.

— Очень большое преувеличение.

— Очень скверная попытка провести меня вокруг пальца. Уверен, тебе есть что мне рассказать.

— Даже если бы было — чего ради мне делать это? — Очень надеюсь, что мы остановимся на это беззлобном пикировании, потому что теперешняя стычка будет слишком не на равных. Хотя Рунн наверняка убежден в обратном.

— Чтобы помочь брату, с чего же еще? — Он аккуратно проводить ладонью над столешницей — и монета снова там. Смотрит на меня профилем бородача с короной на голове. — Ты уже видел такую, да? Хоть не местный и шатаешься в Северных просторах не так долго. Значит, наткнулся где-то в другом месте.

— У некоторых они до сих пор в ходу, — говорю в ответ. — Натыкался пару раз.

— А еще здешние коровы доятся первоклассным вином, — подшучивает он. — Самому не смешно?

Я молчу, потому что понимаю — разговор зашел в тупик. Он задал вопрос, на который — мы оба это знаем — у меня есть вполне конкретный ответ. Но я не могу им поделиться. Ни за что. И не могу назвать причину. И если так пойдет дальше, мы можем снова сцепиться, как в старые добрые времена. Только теперь я в состоянии его убить. И знаю, что Рунн не остановится ни перед чем, чтобы доказать свое превосходство. Ведь я всего лишь чокнутый младший брат, который виноват чуть ли не во всех его горестях.

— Послушай, — вопреки моим ожиданиям Рунн наклоняется вперед и его тон становится примирительным. — Мне не нужны сокровища. Сиди на своем добре, как старый змей — плевать. Мне нужна всего лишь одна вещь. Я знаю, она должна быть вместе с этим.

Брат стучит по монете указательным пальцем.

— И что же это такое? — спрашиваю я.

— Ильрис.

На время разговор сходит на нет, ведь к нам уже спешит вереница служек с тарелками, горшками, кувшинами. На столе оказываются даже начищенные медные кубки, будто их использовали вместе зеркал. Гусь, грибы, салаты, три сорта рыбы, свежий хлеб и булочки с пряностями.

— Я сам, милая. — Рунн отодвигает руку девчонки, когда та собирается разлить содержимое кувшина. Одно неуловимое движение — и он вкладывает ей в ладонь пару монет. Обычных, которые здесь в ходу.

Девчонка округлившимися глазами смотрит на свое сокровище, начинает лепетать что-то о щедрости и добром сердце, и Рунну приходится пару раз ощутимо шлепнуть ее пониже спины, чтобы спровадить вон.

— Ильдрис — это легенда, — произношу я под звук льющегося в мой кубок вина. Пахнет как будто неплохо. — Ты же не веришь в сказки?

— Я много во что не верю, но иногда даже у скептиков открываются глаза.

Кажется, он собирается сказать что-то еще, но замолкает и смотрит куда-то поверх моего плеча. Оборачиваюсь — и вижу девушку, которая осторожно, чуть прихрамывая, спускается по ступеням. Она близоруко щурится, шарит взглядом по залу — и, заметив нас, улыбается, спешит навстречу.

— Разве я не велел тебе как следует выспаться? — говорит Рунн неожиданно сухим, колючим, словно ветка терновника, голосом. — Разве не велел не высовываться?

Она смущенно краснеет, растерянно смотрит на меня, как будто рада даже помощи незнакомца. Милая, не красавица, но совершенно очаровательна естественной улыбкой и мягкими чертами лица. Травянисто-зеленые глаза — как у ребенка, да и фигурка примерно такая же, хоть и скрыта под объемным тяжелым плащом.

— Я… испугалась. Там были шаги и голоса.

Даже голос ей под стать — сладкий, мягкий, тихий. Совершенная противоположность тому, что всегда привлекает Рунна: в ней нет и капли сексуальности или страсти, зато с лихвой наивности. Наверняка она та еще мастерица говорить вещи невпопад и нести чушь.

Надо признать я заинтригован.

— Это просто комната под тобой, — недовольно огрызается Рунн. От его веселого настроения не остается и следа. — Здесь тебе ничто не угрожает, Эммер.

Она в нерешительности топчется на месте, отводит волосы — и я замечаю кончик острого уха в ее темно-красных волосах. Она — тенерожденная. Судя по светлой коже и едва заметному орнаменту на щеке — из первородных.

Понятия не имею, где и зачем ее нашел Рунн, но девчонка — настоящее сокровище.

— Ты не бросишь меня? — Эммер смотрит на моего брата с таким благоговением, словно он ее личный бог, наказание и спасение в одной ипостаси. — Как тогда…

— Нет, — не глядя на нее, отвечает Рунн. — И про «тогда» — забудь. А теперь — иди с глаз, и ради богов — прикройся волосами!

Она улыбается и даже как будто собирается исполнить приказ, но в последний момент как-то совсем нелепо путается в собственных ногах — и медленно оседает на пол. Рунн ловит ее за миг до падения, подхватывает на руки, прижимается щекой к ее щеке. Маска сползает с его, словно разрушенное заклятие, и моему взору открывается совершенно другой человек: тот, который паникует, боится, растерян перед лицом чего-то, что никак нельзя исправить с помощью кинжала или удавки.

Не говоря ни слова, брат стремительно уходит прочь, прижимая свою ношу словно наивысшее сокровище.

Кажется, я начинаю понимать, для чего ему я и почему он пойдет до конца, чтобы узнать ответ на свой вопрос. И все становится только хуже, ведь я, как и он, тоже не готов свернуть с пути. Потому что мне тоже есть кого терять.

— Только скажи… — шепчет мне на ухо Кэли, проходя мимо, как будто собралась выйти по нужде. — Есть множество способов, которые не причинят ему боли.

— Прочь, — шиплю в ответ. Почему она стала так раздражать? Почему я раньше не замечал этого вездесущего вторжения? Может именно в этом все и дело — слишком много попустительства без наказания?

Кэли пожимает плечами и исчезает.

Рунн появляется позже, когда я начинаю думать, что по какой-то причине он забыл о нашем разговоре. Но нет: брат возвращается еще более хмурым и потерянным, чем до ухода. Тяжело садиться за стол, залпом осушает кубок и наливает еще.

— Что с ней? — спрашиваю я. Мне в самом деле интересно.

— Хедарская метка.

— Как долго?

— Десять дней.

— Плохо.

На самом деле — хуже некуда. Одно из самых отвратительных проклятий, которое еще никому не удавалось снять. Понятия не имею, кому и чем насолила та святая наивность, но «наградить» ее смертельным проклятием все равно слишком жестоко.

— Мне нужен Ильдрис, — после еще одного жадного глотка говорит Рунн. — Для нее.

— Мне в самом деле очень жаль, но то, о чем ты говоришь — лишь миф. Не существует Чаши жизни, Рунн.

— Ты врешь, как всегда, — зло говорит он. — Снова думаешь только о себе. Ничегошеньки не меняется. А я, идиот, возомнил, будто ты изменился.

Да, я еще как изменился. Но все мои трансформации глубоко внутри: в костях и крови, их не увидеть.

— Киирис сказала, что ты можешь помочь.

— Грубо играешь, Рунн, слишком грубо. Думаешь, я растаю от одного ее имени? Ну да, мне чертовски больно, но это не отменяет того факта, что Ильдриса не существует. Можешь перекопать все снега Северных просторов — вперед! Но ты все равно ничего не найдешь.

— Мне не нужны снега, — сквозь зубы хрипит он, — только один треклятый склеп.

— Ну так ищи склеп. Уверен, у тебя все получится.

— Я тоже, мать твою, уверен, но у нее нет столько времени! — Он почти срывается на крик, обнажает свою боль.

Мне противно от себя самого. Противно за слабость, что выкорчевывает из меня остатки человечности. Но в этой войне мы с Рунном друг другу не товарищи. И не помощники. Мы — соперники, ведь то, что он ищет…

— Пожалуйста, Раслер, умоляю тебя. — В его светлых глазах столько боли, что она срывает с меня кожу. — Черт, проклятье! Это все из-за меня, понимаешь? Эммер умирает из-за меня, потому что это сраное проклятье предназначалось мне. И я ничего не могу сделать. Чаша жизни — моя единственная надежда хоть что-то исправить. Даже ты не можешь быть такой бездушной скотиной.

Я не бездушная скотина и конечно поплачусь за все это куда большим, чем он думает. Но на кону стоит слишком много. Ведь и мне есть кого терять.

— Мне правда жаль, Рунн.

Я смотрю ему в глаза и как бы невзначай притрагиваюсь к столу. Приходится сосредоточиться, ведь нет времени даже снять перчатку. Теурия сочиться сквозь пальцы, обвивает столешницу невидимым слабо вибрирующим облаком. Рунн наверняка понимает, что что-то происходит, но сделать уже ничего не может.

— Подонок… — невнятно произносит брат прежде, чем его взгляд затухает, и он наваливается на стену. Засыпает.

Я поднимаюсь, подзываю Кэли взглядом.

— Ты останешься здесь и проследишь за тем, чтобы ни с ним, ни с его спутницей ничего не случилось. Отвечаешь головой. Это понятно?

Она явно недовольна, что придется оставить меня без опеки, но не смеет ослушаться. Клянусь, никогда в жизни еще не был так близок к тому, чтобы убить человека за одно лишь «нет». Видимо, она тоже это чувствует. Ну хоть какая-то польза от сегодняшней вылазки.

— Он не похож на человека, который умеет отступать, — произносит тенерожденная, сдабривая слова многозначительной интонацией. 152e1bc

— Я знаю.

Морозный воздух не помогает. Меня знобит, ладони горят. Сдираю перчатки и разглядываю собственные руки так, будто вижу их впервые. Вены набухли, налились черной теургической отравой, туман прилип к кончикам пальцев.

У меня почти не осталось времени. И на что же я трачу последние дни? Все это — тщета, пустота и бессмысленная возня вокруг одной единственной правды, которая все это время была слишком очевидна, чтобы теперь я не чувствовал себя слепым глупцом.

Но, возможно, сегодняшняя встреча была самой важной в моей жизни. Ведь не случись ее, я бы еще долго верил, что все мои чувства к Белой королеве ходят на коротком поводке вокруг стола под названием «Жалость и Сострадание». Чушь собачья.

Не я нужен ей.

Она нужна мне.

Нужна так сильно, что ради нее я готов предать своего брата, позволить умереть невинному ребенку. Я сам готов умереть. Но… впервые в жизни мысль о собственной скорой смерти вызывает во мне грусть, а не облегчение.

Потому что впервые в жизни мне отчаянно, до кома в глотке, до раскаленной боли в груди хочется жить.