Глава 22. Откровения и признания

Вой затихал, потом становился громче, иногда превращался в поскуливание.

Очнулась Ольга оттого, что по ее лицу, казалось, возили мокрой тряпкой под бубнеж хорошо знакомого голоска. Сразу гигантской волной нахлынули воспоминания, и Оля буквально подскочила, сев на кровати.

В положение лежа ее вернули тут же, слегка боднув в грудь мохнатой волчьей башкой. Сделать это было несложно. Белкину мутило, голова кружилась и ощущалась тяжелой, как будто в ней замешивали цемент.

На грудь, мешая дышать, вскарабкалась посверкивающая глазками небольшая мумия в зелененьких бинтах, остро пахнущих травяным отваром.

— Оль? Ты совсем очнулась или на чуть-чуть? — Павлентий, а это, судя по голосу, был именно он, заскакал на девушке так, что та закашлялась.

Волчище рыкнул, и бельчонка как ветром сдуло. Судя по ощущениям, зверек закопался куда-то в район подмышки, подгребши кусочек одеяла, и возмущался оттуда, что он всего лишь справлялся о здоровье и в отличие от некоторых ведет себя прилично с незамужней пока еще девушкой.

На серого хищника его отповедь нисколько не подействовала. По щеке Ольги опять прошелся влажный язык, даря осознание того, что привело ее в чувство. Ну и, конечно, догадка о личности этого любителя волчьих нежностей тоже места сомнению не оставила.

— Я вам что, Красная Шапочка с пирожками и ее бабушка? Хватит меня облизывать, — возмутилась Белкина хриплым, словно не своим голосом. — Есть милосерднее в бессознательном виде.

Судя по обиженной мохнатой морде, эту натужную, выданную от неловкости шутку княжеская особа Клыкастого не оценила.

— Да ладно, Оль, — тут же постарался заступиться за Войтомира в шкуре Павлентий, — ты бы только знала, что тут было! А как он тебя увезти не дал! Темные-то выяснили, что ты иномирянка и прошла сквозь кандажье зеркало, и уже в карету тебя упаковывали. Волки отбили и девчонки наши. А потом пришел дядька такой, он охотнику нашему, Тарботу, и родственник, и начальник... — Мумия бельчонка опять попыталась вскарабкаться повыше, чтобы видеть лицо подруги, и торопливо балабонила, пока никто не прервал рассказ о новостях. — Вот он и велел не трогать.

— А как они узнали-то? — Слова давались с трудом, горло саднило, и очень хотелось пить.

— Так Угд и Лимала, видимо, еще тогда рассказали. До бала. Это все несколько лет готовили. И орка поваром устроили, а после твоего появления и наблюдения, что да как, еще девчонок специально отобрали. Так, чтобы Матильда не заподозрила. Точнее, Мильтильдина, бабка из зеркала. Очень боялись, что старая ведьма на тебя позарится, чтобы оставить себе возможность в живом теле по зеркалам шастать. Правда, я не понял как. Так, урывками слышал то там, то тут, что обсуждали, ну и вот. Жуть ведь, да? И кстати, я теперь бесхозный и вовсе не фамильяр, хоть и говорящий. Меня тоже забрать хотели. Войтомир не отдал. Да чего ты молчишь-то? Сидит тут все время, подвывает, а как ты очнулась, вон лег бревном и молчит.

— И правильно делает. — В отворившуюся дверь вошла Лимала. — Не то время и не то место. Ольге надо в себя прийти, а ты в головенке своей с орешек напридумывал ерунды, собрав в кучу слухи, и мелешь языком почем зря. Идите отсюда оба.

Зеленокожая орчанка сурово сдвинула брови.

— А тебе бы, княже, и вовсе не помешало в человеческий облик оборотиться да в порядок себя привести, всю спальню псиной провонял, дышать нечем. Кыш, я сказала. Оба!

Волк, к удивлению Белкиной, кандаге перечить не стал, подцепил зубами Павлентия за бинты и бесшумно удалился, чуть прихрамывая.

Дверь закрылась, и Лимала присела на краешек кровати, расставив на тумбочке рядом вынутые из карманов бутылочки и баночки.

— Еще и обслюнявил всю, вот ведь волчара. — Беззлобно негромко ругаясь, она смоченной в чем-то тряпочкой протерла Ольгино лицо и поднесла к губам кружку с носиком, чтобы напоить.

Белкиной пить хотелось настолько, что она припала к предложенному, даже не раздумывая о содержимом, которое в мире магии могло быть небезопасным.

Впрочем, несмотря на слова бельчонка об участии во всем матери Угда, врагом Оля женщину не считала и в то, что та желает ей зла, не верила. Просто пила, принимала уход за собой, намазывание мазями, обтирания, переворачивания, смену одежды, постельного белья, что сильная в теле орчанки кандага выполнила словно играючи, и ждала. Ждала, когда Лимала решит заговорить и рассказать хоть что-нибудь.

И дождалась.

— Всего я тебе, девонька, не расскажу. Что-то нельзя, клятва на мне, да и не поймешь. Да и того, что узнаешь, будет достаточно. Ты девушка неглупая, в отличие от бесхозного плешивого болтуна. Кстати, прими его как хозяйка, мало ли...

— Как забрать? Он же не вещь? — не поняла Ольга.

— И он не вещь, и ты не вещь, а не в застенках да лаборатории лишь потому, что князь защиту дал, и спорить с ним из-за тебя да зверька говорящего нашему королю не с руки. Ты не гоношись, а выслушай внимательно. Академии нет больше. Совсем. Так что лучше тебе побыть невестой князя, а в идеале женой. Любит он тебя сильно, да и тебя я насквозь вижу. Гордость в таких делах хуже глупости. Оба потом жалеть начнете, да назад дороги не будет. Потому, как полегчает, уезжайте в тот же миг. Правда, и в Темнолесье все нехорошо, но тут мы с сыном подсобим. Если упросишь Войтомира нас к тебе как к княгине в свиту взять. Конечно, мы и так не пропадем, но, чую, понадобимся мы там, ох, неспокойно сердце.

Орчанка дернулась, и половина лица у нее словно поплыла, обледеневая шипами.

— Ох... — Белкина испуганно прижала руки к груди. — А...

— Это плата, девочка. Плата старой кандаги за многие жизни, что я захотела сберечь. За себя. За моих детей. — Лимала замолчала, на миг прикоснувшись к щеке, словно желая стереть ледяные иглы, но лишь поранила пальцы.

Кровь впиталась в шипы, и только тогда они растаяли, возвращая женщине ее обычное орочье лицо.

— Условие было, чтобы Матильда не пострадала, хотя проще всего было уничтожить Мильтильдину, ту мертвую зазеркальную тварь, при вселении ее в тело. Ректор ведь обычная женщина, никакая не ведьма, хоть и приходилась старухе очень-очень дальней родней. Такая же сирота, как и девчонки-невесты. Сбила ее с пути призрачная гадина. Поманила магией, богатством да властью. Заставила забыть себя, жениха и даже имя свое. Никакая она не Матильда Пшиляковская. Потому и не мог ее Фальдон отыскать. Искал-то он все годы обычную девушку Маришку Пильден.

— А магия? Откуда у обычной магия? — ничего не понимая, попыталась осмыслить услышанное Белкина.

— Связь с зеркалом, в котором спрятался от окончательного ухода из этого мира призрак старой ведьмы. Кровь, девочка. Кровь даже дальней родни укрепляет связь прочнее каната. Тут вопрос в другом. Ты-то сюда как попала? Нет в тебе кандажьей крови, и ведьмовской нет. Я проверила, пока ты в себя не пришла. Должна была. Осуждай, не осуждай, но так было надо.

Внимательные глаза старой орчанки испытующе смотрели на Ольгу. Лимала не просила, не требовала, но Оля чувствовала, что той важно понять.

— Не моя это кровь была. Мужчины одного. И... — рассказывать всю историю своего попадания Белкина не собиралась. Она даже Павлентию все не поведала, так, вскользь упомянула, что обидели, ударила, и про зеркало обмолвилась. Бельчонок знал про отставного ветерана, которого Ольга вспоминала с неизменной теплотой, а в остальном в душу не лез и слушал только то, что рассказывали.

Правда, кое-что, внезапно вспомнив, кандаге Белкина все же добавила:

— Виктор Петрович упоминал, что жена его зеркала того боялась или как-то с опаской к нему относилась. Это было ее приданое. Однако, несмотря ни на что, вынести из спальни или убрать его она тоже не разрешала. После ее смерти дядя Витя завесил его тканью, но выкидывать не стал. Может, потому, что памятное или еще что. Я не спрашивала. Он рассказал мне, почему закрыто, просил не снимать накидушку, когда уборку делаю, да и ладно.

Лимала помрачнела.

— Значит, вот оно как. У нее все же вышло, а что отдать пришлось — я лишь догадываюсь. Только, похоже, зря. От того, с кем связалась, не сбежала. И если все как я думаю, то ждут нас испытания похлеще, девочка. Ты для князя и сына его единственный шанс, а он для тебя. Нас с Угдом бери и Павлентия. Опять же Йонтек едет, мальчишку тоже без присмотра оставлять не стоит.

Лицо женщины опять начало леденеть, и вместо одного нормального глаза вспыхнул звериный, полный затаенной ярости запертого в клетку монстра.

— Думай, а я пойду. Нехорошо мне что-то. Посмертное проклятие сильной ведьмы, да еще в зазеркалье, — это не то, что легко переносить даже такой старой кандаге, как я. Кхе-кхе... Много тайн, много клятв и боли, но я не предам, девочка. Ты нам очень нужна.

Лимала скукожилась, ссохшись до еще одного знакомого облика маленькой человеческой старушки, и, тяжело дыша, медленно, по стеночке вышла за дверь.

В голове Белкиной после ее рассказа ситуация прояснилась мало. Что-то, конечно, стало понятнее, но тайн и мрачных загадок оставалось гораздо больше.

Не успела за кандагой закрыться дверь, как Ольгу опять побеспокоили. В этот раз, чуть приоткрыв створку, к ней заглянул Йонтек. Убедившись, что девушка в сознании, мелкий вихрастый пацан с замотанной шеей проскользнул в комнату и, подтащив к кровати стул, смирненько уселся рядом, сложив руки на коленях, как примерный мальчик.

— Я поговорить зашел. Точнее, меня отправили, и я сам тоже хотел. Всем не велено. Сказали, одному можно. Угд сказал. Ну и вот. — Долго сидеть смирно пацану было сложно, а уж формулировать слова — так и вовсе невозможно. Поэтому через какое-то время он уже забрался на сиденье с ногами, заплетя их калачиком, и попытался вывалить на Ольгу ворох новостей вперемешку с терзающими его вопросами.

Больше всего Йонтека заботило, что он пропустил главную битву, отсиживаясь, как малыш, на кухне. Примиряло его с этим только то, что боевую рану он все же получил и бельчонка, напавшего на Ольгу, обезвредил.

— Только они ничего не рассказывают. Угд говорит, что вы хотели Павлентия зажарить, но вам волки помешали. Смеется. Князь хвалит, что я тебе помог, но рассказывать про то, что в зале произошло, не хочет. А остальные девушки со своими женихами разъехались. Я и расспросить толком не успел никого. Только и слышал, что «кошмар как страшно. Жуть ужасная». И все. Что там было-то? А?

— Так и я не знаю, — решив, что от паренька не зря скрывают правду, покривила душой Белкина. — Я ж пошла Павлентия искать и нашла вас. Потом ты знаешь. А потом мы одержимость из бельчонка выгоняли. Угд хоть и шутил про жареную белку, но мы рыжего и правда в соли чуть не испекли. Ужасно было и страшно очень.

— А правда, что ректор не ведьма, а невеста, скраденная демонюкой из зеркала? А? Правда? Она, сказывают, ну, нормальная. Просто зачарованная была, как Павлентий. Только тайно, и потому не кидалась никого кусать.

Откровенно говоря, образ лже-Матильды прекрасно вписывался в классику представлений о вампирах, так что вообразить клыкастую ректоршу крадущейся, чтобы кого-то пообглодать в ночи, оказалось довольно легко.

— Йонь, она и правда была не в себе и не ведьма. Вредная, но не злая. И заколдованная. Ее, кажется, жених нашел и расколдовал. Тебе-то это зачем?

Сорванец пожал плечами и попытался поскрести под бинтами повязки подзаживший укус, за что получил укоризненный взгляд из-под нахмуренных бровей.

— Да мне незачем. Интересно же. Это мелкие пищат, что она заколдованная, как принцесса из сказки. Чушь ведь. Ты вон больше на принцессу похожа. И князь у тебя настоящий, а не мужик в шляпе, что вашу директрису увез. Тем более что дом-то того! Одни развалины. Оплавленные стенки верхнего этажа, черные, как в смоле, и крыши нет. Нас когда забирали, я сам видел. А когда отъехали, вообще мигнуло, и стал лес. Будто не было там ничего, кроме деревьев.

«Да уж, Олечка, — машинально прикусила губу Белкина, переваривая такую потрясающую новость. — Минус жилье, минус работа. В сухом остатке и правда только теоретически влюбленный хвостатый князь и мумия говорящей белки».

Словно почуяв ее размышления, в дверь постучали, и после разрешения в комнату вошел Войтомир. Как и советовала старая Лимала, в нормальном человеческом виде.

В его глазах, устремленных на Белкину, светилось такое обожание и надежда, что бедное девичье сердечко пропустило пару тактов, перед тем как застучать сильнее. Все же любовь зла. Хоть и серый волк, а сердцу не прикажешь.

Сообразивший, что он тут вроде как лишний, Йонтек соскользнул со стула и шмыгнул за дверь.

Наша парочка его ухода даже не заметила.