Заключительная

На следующий день мы встретились с Хелен у конюшни, и я передала ей конверт с двумя билетами.

— Для Магнуса с мисс Синглтон, как мы и договаривались. Судно отходит через две недели… Полагаю, этого времени вполне хватит на сборы.

— А как же другое письмо? — спросила меня девушка.

— Я передала его инспектору Харрису лично.

— Значит, мы сделали все от нас зависящее, — вздохнула она.

— Полагаю, что так.

После этого она отыскала глазами Магнуса и передала ему конверт. От мистера Харрингтона-младшего, пояснила она на его удивленно вскинутые брови.

А потом я увидела его, белого кролика, самого настоящего, скачущего по дорожке в сторону парка… У меня пересохло в горле.

— Э… э… — я попыталась окликнуть Хелен и не упустить из вида пушистого зверька одновременно. — Кролик! — завопила я наконец. — Белый кролик!

— Видно, соседский, — преспокойно произнес красавец-грум, не ведая о буре, взметнувшейся в моей груди.

А Хелен уже схватила меня за руку и потянула следом за кроликом. Тот скакал как-то уж очень размеренно, словно совершал степенную прогулку в кругу близких друзей… Был занят беседой и не желал утруждать себя чрезмерными усилиями.

Мы следовали за ним на расстоянии, пока не забрели в самую глухую часть хозяйского парка, там, замерев на секунду у искусственно вырытого грота, он юркнул в слегка приоткрытую дверь, и мы, переглянувшись, тоже потянули ее на себя…

Яркий, ослепительно белый свет ударил нам прямо в глаза — я потянула было Хелен за собой, но та удержала меня.

— В чем дело? — удивилась я. — Это же выход в нашу реальность. Мы наконец-то возвращаемся!

— Я знаю, — сказала она совсем грустно, словно данный факт и не радовал ее вовсе. — Просто хотела сказать… просто я хотел сказать, Кира, что это было лучшее мое приключение за целую жизнь. И я счастлив, что смог разделить его с тобой…

— Я тоже этому рада. Очень-очень! — И снова потянула ее за руку: — Ну, пойдем же, пока есть такая возможность.

И мы шагнули в яркие лучи света.

Не знаю, в какой момент я поняла, что рука Хелен больше не сжимает мои пальцы и что я стою в одиночестве посреди все той же лесной хижины, с которой и началось мое волшебное приключение.

Здесь ничего не изменилось, разве что я не заметила бесконечного колодца, в который провалилась, переступив порог этого места… Старая кровать. Покосившийся шифоньер с оторванной дверцей. Деревянный стул неопределенного цвета… Вот и все, что окружало меня сейчас.

Я вернулась! Эта мысль пронзила меня, подобно игле, и я выскочила наружу, устремившись в сторону дома.

Вот сейчас постучу в двери сестринского дома, думала я на бегу, они с матерью отворят и с удивлением спросят: «где ты пропадала полдня кряду», ведь в фильмах так и бывает: два месяца в другом мире равняются двум часам отсутствия в твоей собственной, привычной реальности. И тогда я расскажу им обо всем случившемся… Мы вместе поохаем и поахаем, а потом я пойду к Брайану и наконец-то брошусь к нему на шею и поцелую по-настоящему. Будучи самой собой, Кирой Леннон, а не какой-нибудь там мисс Синглтон или и вовсе мальчишкой Джонни с копной нечесаных волос.

Скорее! Скорее…

Я пересекла нашу тихую улочку и распахнула деревянную калитку, ведущую к дому. Постучала. Улыбка невольно изогнула мои губы… За дверью послышались шаги.

— Мама! — я бросилась к открывшей дверь женщине и стиснула ее в крепких объятиях.

И та вдруг возмутилась:

— Что вы себе позволяете? — и моя обычно кроткая мама оттолкнула меня от себя. — Кто вы вообще такой? Убирайтесь отсюда немедленно.

Я захлопала глазами, полностью сбитая с толку и ничего не понимающая.

— Это же я, Кира, — произнесла совсем тихо, сглотнув неприятное предчувствие, стиснувшее горло. — Твоя дочь. Я вернулась…

У матери дрогнуло лицо, и я увидела слезы, блеснувшие в уголках ее глаз. Почему она плачет?

Я протянула было к ней руки, но сама же ужаснулась их виду: как же я не поняла этого сразу — мои руки не были руками Киры Леннон, это были большие мазолистые руки взрослого мужчины. И меня накрыло паникой: как? почему? И главное, за что?

А мама, между тем, произнесла:

— Неужели вам доставляет удовольствие приходить сюда и мучить нас подобными розыгрышами? Неужели для вас нет ничего святого?! Моя дочь пропала четыре месяца назад, а вы, подобно стервятникам, наслаждаетесь нашим страданием. Убирайтесь отсюда! Иначе я вызову полицию, вы, безжалостный человечишко с низкой душонкой.

В этот момент пискнул мой сотовый, и я на автомате извлекла его из кармана. Надо же, два месяца не держала в руках ни одного телефона, а навык остался все тот же… На экране высветилось какое-то рекламное сообщение, и я смахнула его незнакомой рукой. Не до этого мне сейчас… И замерла, заметив ужас в материнских глазах.

— Откуда у вас телефон моей дочери? — осведомилась она, отступая в сторону гостиной и нащупывая рукой трубку стационарного телефона.

— Нет-нет, — пролепетала я грубым мужским голосом, — это вовсе не телефон вашей дочери. Вы ошиблись, могу вас уверить!

— Я знаю, о чем говорю! — И она закричала в телефонную трубку: — Полиция, полиция, у моего дома неизвестный человек… У него сотовый телефон моей исчезнувшей дочери! Приезжайте немедленно. Я мать Киры Леннон… Инспектор Джеферсон расследует наше дело. Прошу вас, поторопитесь!

Все это время я стояла, словно парализованная, и только когда мать грохнула трубкой по телефону, я как будто бы отмерла и заголосила… Беззвучно, однако оглушающе громко. Голосило, полагаю, мое разбитое сердце: то самое, что распалось на мелкие кусочки, услышав слова матери о произошедших за мое отсутствие событиях.

Не два часа отсутствия — целых четыре месяца.

Не просто увлекательное приключение, а месяцы горя, испытанного моей семьей из-за моего же таинственного исчезновения…

И теперь меня же могут обвинить в преступлении против меня же самой!

И ведь я даже не смогу ничего доказать.

На этой пугающей мысли я развернулась и бросилась бежать прочь…

— Тебе не убежать! — кричала мне вслед моя мать. — Тебя все равно поймают и заставят рассказать все, что ты знаешь. Где моя дочь? Где моя девочка? Что ты с ней сделал? Умоляю, расскажи, что с ней случилось.

Я петляла по знакомым улицам, словно мартовский заяц, опаздывающий на обеденное чаепитие… Припомнились слова Брайана на балу «вы тоже белый кролик, не так ли?» Вот теперь я точно была белым кроликом в мешковатом спортивном костюме и огромных кроссовках на босу ногу. Кто вообще так одевается?

Название следующей улицы отозвалось в моей голове ноющей болью в области сердца: Брайан, на этой улице живет Брайан. Именно к нему-то мне и нужно… Вот кто поможет мне разобраться со всей этой неразберихой и хаосом.

Я замерла у дома под нужным номером и попыталась отдышаться… Раз, два, три, четыре — только после пятидесяти я посчитала себя способной пойти на новый контакт с этим ныне враждебным для меня миром.

— Да, чем могу быть вам полезна? — дверь мне открыла милая женщина в розовом свитере и брюках-капри. От ее доброжелательности у меня на глазах вскипели слезы, вот только я вспомнила, что мужчины не плачут, и затолкнула затопившую меня влагу в самую глубину своего естества. Наверное, в пятки… Судя по тому, как они вспотели от быстрого бега.

— Могу ли я увидеть Брайана? — поинтересовалась я у женщины, почти готовая получить вежливый отказ. Но та не отказала: просто глянула на меня с новым интересом и отступила, впуская меня в дом.

— Откуда вы знаете моего сына? — спросила она.

Я заволновалась, предвкушая скорую встречу с дорогим для меня человеком, и выдала почти правдивое:

— Мы работали вместе.

Женщина кивнула, как бы принимая мою полуправду за чистую монету, а потом повела через дом в сторону выхода на террасу.

— Он под вишней, слушает малиновок, — сказала она. — Прежде ему нравилось, как они чирикают. Полагаю, и сейчас тоже нравится…

Что-то в ее словах было не так, но я не стала концентрироваться на тоске в ее голосе, даже вопросительный взгляд проигнорировала: просто пошла в указанном направлении и негромко окликнула:

— Брайан.

Мужчина в кресле даже не шелохнулся, и лишь секундой позже я поняла, что кресло под ним инвалидное и что он вообще весь словно неживой.

Этот новый удар буквально подкосил меня: я согнулась, не в силах совладать с нахлынувшими эмоциями, и почувствовала нежную руку на своем плече.

— Вы не знали? — спросила меня женщина. — Брайан уже год как в таком состоянии. Они с напарником попали в аварию — и вот, сами видите.

— С напарником? — переспросила я, желая уточнить что за напарники бывают у гинекологов с чутко развитой интуицией. И его мать ответила:

— Да, с Норманом Коксом. Ирония судьбы: тот отделался сотрясением мозга и сломанной рукой, а мой мальчик… — она приложила ладонь к подрагивающим губам. — Но он все понимает, вы не думайте, — произнесла она убежденно, — вот только ответить не может. Вижу, вы были очень дружны с ним… Как же так вышло, что вы не знали?

— Меня долго не было в стране.

— Ах вот оно как… — И спросила: — Не хотите с ним поговорить? Уверена, Брайан будет рад.

Я молча кивнула, и женщина ушла в дом, оставив нас наедине.

Мне пришлось пересилить себя, чтобы посмотреть в лицо того, кого я знала под личинами Харрингтона и Хелен, и эта обездвиженная оболочка казалась мне чуждой Брайану, тому Брайану, что заражал любое наше начинание своей неугасающей харизмой.

— Брайан, это я, — произнесла тихим голосом, проведя пальцами по его гладко выбритому лицу. А глаза-то у него на самом деле зеленые с легким вкраплением коричневых пятнышек… И никакой бородавки на носу! Даже пивного животика нет. Вот только все это не имело значения: Брайана, с которым я познакомилась в далеком девятнадцатом веке, я бы любила любого… Косого. Хромого. Увечного. Лишь бы он был собой! А этот человек в инвалидном кресте собой явно не был…

Я упала коленями на траву и уткнулась лицом в его прикрытые пледом ноги — слезы прорвали сооруженную мной плотину и полились неудержимым потоком, впитываясь в слегка шершавую ткань, щекочущую мои залитые слезами щеки.