Ярмарка невест

Легкие сдавило так, что не продохнуть… Я подумала, что пришел мой смертный час и выдохнула жалостливое «мама», готовая к неминуемой гибели! Даже глаза прикрыла — все равно в них радуги разноцветные переливались.

— Чего орешь-то? — грубо одернули меня, и я-таки распахнула их снова.

Живая! Невредимая. И снова в женском теле…

Схватилась за перетянутые корсетом — не иначе как стальным — ребра и простонала:

— Помогите!

А тот же грубый голос скомандовал:

— Сильнее затягивай! Негоже на балу да с такой-то талией появляться. — И уже в мою сторону: — Я прикажу мисс Кларенс сократить твою порцию вечернего молока, милочка. Ты раздобрела, как на дрожжах…

Я поглядела в большое, во весь рост зеркало, стоящее передо мной, и сердце тревожно екнуло: может, я и была снова женщиной, только уж точно не самой собой… В отражении я лицезрела среднего роста блондиночку с молочно-белой кожей и тщательно завитыми волосами, которая пусть и весьма смутно, но походила на строгую женщину за моей спиной. Мать, конечно же, это была ее… ну, то есть, моя мать. Этот чуточку вздернутый нос, идентичный в двух своих вариациях — молодом и средневозрастном — был явным тому подтверждением…

— Смерти моей желаете, маменька?! — каким-то до странности капризным голосом проблеяла я, ощущая себя втиснутой в банку сарделькой. Ни вдохнуть, ни выдохнуть… В мальчишеском теле я хотя бы дышать могла полной грудью!

— Замужества я тебе желаю, глупая! Лучшего что ни на есть, — женщина поднялась со стула и подошла совсем близко, так что цветочный аромат ее приторно сладких духов окутал меня с головы до ног. — Или желаешь в девках остаться? — строгим голосом осведомилась она, приподняв мое лицо за подбородок. При этом ее собственные брови почти сошлись на переносице… И я пропищала испуганное «нет», охнув, когда горничная сильнее стянула шнурки моего корсета.

— Вот и нечего артачиться, милая, — улыбнулась «добрая» матушка с наигранным добродушием. — Сегодня один из самых важных приемов сезона: балы у Харрингтонов славятся своими размахом и роскошью — не упусти шанс показать себя во всей красе. — И уже с порога добавила: — Говорят, Харрингтон-младший намерен остепениться и найти себе достойную партию. Вдруг именно ты окажешься его избранницей?!

— Больно надо, — пробубнила я себе под нос. — Да, маменька, — произнесла вслух.

Едва за ней успела прикрыться дверь моей комнаты, как я выставила перед собой два сжатых кулака…

— Затянешь еще хоть на дюйм, — обратилась я к курносой горничной, — получишь в нос! И добавила: — Расслабляй, пока я не окачурилась.

Та выпучила перепуганные глаза и завозилась с завязками корсета. Дышать я смогла только минут через десять, когда сдавленные пластинами легкие наконец-то зафункционировали в нормальном порядке… Вот ведь адское изобретение! Я упала на оттоманку и прикрыла лицо руками.

Корсет мне все-таки пришлось затянуть: иначе я просто не влезла бы в приготовленное для бала бледно-розовое платье с мелкими рюшечками. Я, в сочетании с этим платьем, превратилась в миленький такой зефирчик с недовольно сморщенным носом…

А нос морщился от духоты нашего семейного экипажа, который со скоростью улитки вез нас по Риджент-стрит, в череде многих направляясь к ярко расцвеченному огнями особняку Харрингтонов.

Казалось, вся лондонская жизнь сосредоточилась на этой обычно тихой улочке: аристократия катила в экипажах, бедняки толпились по обочинам. Я высунула было голову из занавешанного шторкой окошка, да маменька так строго меня отчитала, что делать это повторно отпало всякое желание. Отец снисходительно мне улыбнулся… Этот тихий мужчина с пышно начесанными бакенбардами импонировал мне с первой же минуты нашего знакомства: он был такой же жертвой женщины с турнюром, как и я.

— Веди себя прилично, Джоанна! — шикнула она на меня в сто сороковой раз, когда я просто слегка поерзала на сидении. Эта пытка корсетом и долгой ездой в душном экипаже грозила никогда не закончиться…

К счастью, меня занимало два важных вопроса: если я снова приложусь к флакончику с янтарно-желтой жидкостью, таинственным образом обнаруженному среди прочего на моем туалетном столике, — смогу ли воротиться в свое собственное тело или так и буду прыгать по чужим — это, во-первых. А, во-вторых: является ли Харрингтон из паба мистера Эндрюса тем же самым Харрингтоном, которого я встречу на балу в этом шикарном доме по Риджент-стрит… И если это один и тот же человек, то, право слово, мне не терпелось ухмыльнуться ему в лицо.

Он, между прочим, задолжал мне денег: тех самых, обещанных Килиану и не выплаченных по причине стремительного бегства. Я невольно улыбнулась, припомнив случившееся в «Кровавой Мэри»… Быть мальчишкой было весело.

Лакей в золоченой ливрее распахнул перед нами дверцу экипажа и услужливо опустил ступеньку — я выдохнула и последовала за родителями по расстеленной красной ковровой дорожке. Словно суперзвезда на вручении премии «Оскар»… В улюлюкающих мальчишках, отгоняемых рассерженными лакеями, я узнала, как мне показалось, чумазое лицо Питера Уивера и Килиана, строивших гостям презабавные рожицы.

Особняк встретил нас тихой музыкой, раздающейся из бальной залы, и запахом множества цветов. У меня сдавило виски… Это тело, как я уже успела заметить, обладало крайне чувствительной конституцией. А тут еще это лицо, приближающееся с каждой преодоленной мною ступенькой длинной парадной лестницы. Харрингтон-младший улыбался скучающей, слегка высокомерной улыбкой, приклеившейся к его губам, словно крошка от бутерброда.

И хотя я понимала, что он никак не может знать, что я — это я, все равно его презрительный взгляд раздражил меня невероятно… Строить из себя эдакого идеального сноба и при этом получать удовольствие от низменных удовольствий казалось мне верхом человеческого лицемерия, и я, не сдержавшись, ляпнула:

— Крыса.

Леди Харрингтон выпучила глаза.

— Крыса? Что вы имеете в виду, моя дорогая? — осведомилась она недоуменным голосом.

У маменьки едва удар не случился — я видела это по ее побагровевшему лицу и быстро заработавшему вееру.

— Мне показалось, что я увидела крысу, — придумала я на ходу, глянув в сторону ее сына.

Тот уже не казался скучающим — скорее заинтересованным и чуточку сбитым с толку.

— В нашем доме нет крыс, милая Джоанна, — проговорила леди Харрингтон с видом оскорбленного достоинства. — Мы держим для этого крысолова и платим ему фартинг в неделю.

— Извините, — повинилась я, опустив смеющиеся глаза. Меня так и распирало от улыбки…

А маменька поспешила заметить:

— Джоанна с детства боится мышей… Они ей всюду мерещатся, простите бедную девочку!

Хозяйка снисходительно улыбнулась, не разжимая губ.

— Рады видеть вас в нашем доме, — процедила она через силу, и мы, наконец, вошли в бальную залу.

Я ахнула было от окружающей меня красоты, вот только болезненный щипок рассерженной матушки заставил ахнуть по другой причине.

— Никаких конных прогулок всю следующую неделю, — прошипела она, старательно раскланиваясь и улыбаясь проплывающим мимо нас знакомым.

По ее голосу было понятно, что конные прогулки Джоанна любила с особенной страстностью, именно потому, должно быть, для наказания выбрали данный вид запрета… Я лишь выдохнула: лошадей я с детства боялась. Свалилась как-то с циркового пони!

И в этот момент на меня налетел бледно-голубой вихрь с розами в волосах.

— Джоанна, милая, наконец-то ты тут! Я уже заждалась. — И, прикрыв рот веером: — Надо поговорить. Срочно!

Девица была примерно моего возраста, из чего я заключила, что мы с ней подруги. Насколько близкие, покажет готовый вот-вот состояться разговор…

— Денег там не было, — шепнула она, утянув меня подальше от родительских ушей.

— Денег? — повторила я ошарашенным голосом. Явно не такой темы разговора я ожидала от этой восторженно-улыбчивой девушки! Она же поняла все иначе, и, сделав страшные глаза, произнесла:

— Ну да, денег. А ты чего ожидала? — И поинтересовалась: — Что делать будем? Кажется, нас не восприняли всерьез.

— О… — только и смогла выдать я, мучительно соображая, как выкрутиться из сложившейся ситуации. К счастью, мою визави окликнули, и она, в последний раз припав к моему уху, шепнула: — Увидимся позже. Надо бы все обсудить… — И более легкомысленно: — А сейчас отец хочет представить меня некому сэру Аргайлу — он все еще не теряет надежды сбыть меня с рук в первом же светском сезоне. Бедняжка! — она закатила глаза, и я так и не поняла, кто из двоих удостоился ее искреннего сожаления: собственный отец или безызвестный мне сэр Аргайл. Полагаю, жалеть стоило обоих…

— Мисс Синглтон, — молодой человек в темно-синем фраке вежливо мне поклонился. Я изобразила улыбку. — Могу я рассчитывать на следующий танец? Буду весьма польщен вашим согласием.

— О… — мне мучительно захотелось провалиться сквозь землю: я виртуозно исполняла фугу де минор Баха на фортепьяно, но танцевать не могла совершенно.

— Следующий танец обещан мне! — услышала я уже знакомый мне голос, и мужчина протянул руку ладонью вверх. Я вложила в нее свою…

У маменьки вспыхнули глаза: два прожектора темной, бурной ночью — мы влились в поток танцующих под ее пристальным наблюдением.

— Не умеете танцевать? — осведомился молодой Харрингтон, подхватывая меня за талию и увлекая в танце по кругу. Он так и сочился насмешливостью, подобно перезрелому яблоку — соком.

— Почему вы так решили? — изобразила я полнейшую невозмутимость.

— У вас был такой вид… — он демонстративно прочистил горло, — как будто бы вас вот-вот стошнит.

— Ничего подобного, — я сбилась с такта и наступила партнеру на ногу.

Он не стал джентльменствовать и скривился от боли.

— Для девицы из высшего общества танцуете вы из рук вон плохо, — констатировал он. И вдруг выдал: — Бандана?

Ноги мои окончательно запутались одна о другую, и я полетела бы на пол, не удержи Харрингтон меня за талию.

— Бандана?! — пролепетала я заплетающимся языком. — Что вы несете, в конце концов?

Мужская улыбка сделалась еще чуточку шире, и он уверенно произнес:

— Вы тоже «белый кролик», не так ли? Ни одна викторианская девица не посмела бы сказать джентльмену «что вы несете, в конце концов». Просто верх неприличия, вы не находите?

Я почувствовала, как у меня сдавило грудную клетку, как перед глазами заплясали черные мушки и как желчью обдало пересохшее горло.

Кажется, я собиралась упасть в самый что ни на есть настоящий викторианский обморок…

И упала, судя по следующим событиям.