Трагедия на балу

Я очнулась на мягкой кушетке с мокрым полотенцем на лбу…

— Джоанна… Джоанна, — голос звал меня, словно издалека, из той реальности, возвращаться в которую мне совсем не хотелось. Здесь, в поле полном ромашек, мне было так легко и приятно… А там…

— Что произошло?

— Вы меня страшно напугали, — Харрингтон поднялся с колен. — У вас случился обморок… Я думал, вы умираете.

— Жаль, что не умерла, — простонала я несчастным голосом. — По крайней мере, весь этот кошмар уже бы закончился…

— Вы о перемещениях? — полюбопытствовал мужчина. — Я и сам едва могу в это поверить.

Я приоткрыла сначала один глаз, потом — второй… и села.

— Так это правда, вы тоже оттуда? — спросила я, ощущая наворачивающиеся на глазах слезы. — Я думала, я здесь абсолютно одна. — Уткнулась в жилетку своего вовремя подоспевшего спасителя и дала волю эмоциям.

Тот позволил мне выплакаться, похлопывая по спине, словно малого ребенка, а потом произнес:

— Как вы здесь оказались? Тот мальчик, что меня спас — это ваша первая ипостась, я правильно понимаю?

Я утерла хлюпающий нос и просто кивнула.

— А вы, — икая, произнесла я, — больше не прикладывались к «веселому» флакончику?

Голубые глаза Харрингтона ярко вспыхнули, и он хохотнул:

— О нет, прикладывался! Не без этого. — И пояснил: — Представьте только, я прошел через дверь и очутился в теле молоденькой горничной, отчаянно отбивающейся от неприличных поползновений старого греховодника, ее хозяина. Я, понятное дело, не стал этого терпеть и заехал мерзавцу по причинному месту… Коленом. Со всего маху. Тот едва не задохнулся от боли (знаю по себе, насколько это несладко), а потом, сумев-таки разогнуться, он указал мне на дверь… — Мужчина пожал плечами: — Боюсь, бедняжка бродит где-то без крыши над головой, и я виновник этому несчастью.

— Какой кошмар! — отозвалась я, и мы одновременно улыбнулись друг другу.

Смеяться над чужой бедой было некрасиво, мы оба это понимали, но облегчение, испытанное в обществе друг друга, как будто бы отодвинуло все беды на второй план. Все с нами приключившееся казалось какой-то нелепой шарадой, готовой вот-вот разрешиться…

— Почему вы назвали нас «белыми кроликами»? — поинтересовалась я у Харрингтона, и тот ответил, не задумываясь:

— Меня привел сюда белый кролик, а вас?

— Меня… — я припомнила странного мужичонку в белом костюме, — должно быть, тоже привел сюда кролик. Белый. — И я рассказала, как все произошло на самом деле.

Харрингтон слушал внимательно, с неподдельным интересом, только что-то едва уловимое проскользнуло в глубине его глаз и исчезло прежде, чем я успела закончить свою историю.

— У меня все было так же, как и у вас, — сказал он, глядя на часы и подавая мне руку. — Как вы себя чувствуете? Уже лучше?

— Слегка подташнивает, — призналась я честно, и Харрингтон мотнул головой, огорошив меня неожиданной информацией:

— Мне кажется, вы беременны. Определенные признаки заставляют меня склониться к такому предположению…

Боже, я вспыхнула, словно все та же викторианская барышня!

— Почему вы так решили? Вы доктор? — я приложила руку к туго затянутому в корсет животу. — Эти девицы должны бы посекундно падать в обмороки: корсет — изобретение дьявола! Не думаю, что дело в чем-то большем… — И с ужасом в голове: — Я никогда не была беременной.

— А я никогда прежде не был женщиной! — парировал Харрингтон с явным намерением подбодрить меня. — И мне это не очень понравилось.

— Быть мальчиком тоже удовольствие не из приятных, хотя и намного лучше, чем — девицей на выданье, лишенной кислорода во всех смыслах этого слова.

Мы немного помолчали, обдумывая свое непростое положение, а потом я спросила:

— Как же нам вернуться назад? Это время наводит на меня ужас, и я не готова провести в нем всю свою жизнь.

Харрингтон казался задумчивее обычного.

— Я много об этом думал, — сказал он, — но пока так и не пришел ни к какому решению. Увы…

— Возможно, вместе мы лучше справимся с этой задачей, — предположила я не без смущения.

— Уверен, так и будет, — мужчина снова поглядел на часы. — А сейчас нам стоит вернуться на бал, иначе, сами понимаете, слухов не оберешься. — И присовокупил: — Будьте осторожны.

— Как и вы, — добавила я. — Те двое имеют на вас зуб. Как вам удалось от них оторваться?

— Я выскочил под колеса какому-то экипажу, — усмехнулся мужчина, — и хозяин оного, признав во мне Мэтью Харрингтона, вызвался подвезти меня до дома. В противном случае, не знаю, что со мной и было бы… Спасибо, что спасли мою жизнь! — поблагодарил он с теплой улыбкой.

После этого я облокотилась на его руку, и мы поспешили к выходу. Его слова о спасении кружили мне голову… Я спасла человеку жизнь. Звучало чудесно! Почти как музыка.

— Будет лучше, если нас не увидят вместе, — Харрингтон выпустил мою руку и велел мне отсидеться на мягком диванчике за пальмами, сделать вид, что я провела там все время своего отсутствия. Сам он последовал дальше, и я невольно залюбовалась доставшимся ему телом: высоким, статным, с ярко-голубыми глазами… Нет, глаз со спины я, конечно, не видела, только они поразили меня еще там, в пабе у Эндрюса, и с тех пор я немало о них думала. Голубоглазые мужчины — моя давняя, непреходящая слабость! С телом ему повезло, что уж тут лукавить…

Я откинулась на спинку дивана и в неуместном, казалось бы, состоянии радостного восторга растянула губы в широкой улыбке. Восторг мой, однако, длился недолго: его вспугнул сдавленный женский крик, заставившей сердце заледенеть.

Харрингтон, все еще беседующий с кем-то у лестницы, встрепенулся, определяя направление крика, а потом направился в сторону комнаты для закусок, и я побежала следом… Читай: пошла быстрым шагом. Бегать в корсете в принципе невозможно! Будь он трижды неладен.

— Доктора. Позовите доктора! — прокричал кто-то.

Гости, бывшие рядом и тоже слышавшие крик, потянулись в том же направлении, и потому, заглянув в комнату, я увидела первым делом лишь ворох голубой ткани на полу и лишь потом поняла, кому он принадлежит.

— Алисия?

Толпа расступилась передо мной — они знали, что девушка на полу моя подруга — и я увидела, как Харрингтон поддерживает голову бьющейся в конвульсиях бедняжки.

— Что с ней происходит? — спросила я в ужасе, и он, оттянув ее нижнее веко, продемонстрировал мне сузившийся до размера булавочной головки зрачок. Похоже, это должно было мне все объяснить, вот только я так ничего и не поняла…

— Передозировка, — произнес он едва слышно. Кажется, ей что-то вкололи… или она сама себе вколола. Шприц брошен здесь же, поглядите под правой рукой… — Я, действительно, увидела и шприц, и небольшой красный прокол на сгибе ее левой руки.

— Боже мой! — ахнула я, а тело Алисии, вдруг выгнувшись дугой, затихло и расслабилось на удерживающих ее руках. Харрингтон опустил девушку на пол и приложил пальцы к ее сонной артерии… Я вопрошающе поглядела на него, и мужчина отрицательно покачал головой.

Сердце Алисии Хэнсли остановилось…

Приглушенный шепот за нашими спинами усилился, и, когда в комнату вбежал мужчина с докторским саквояжем, трагедия достигла апогея: на пороге появились родители погибшей, и толпа расступилась перед ними, словно Красное море — пред Моисеем.

Несчастная женщина вскрикнула, схватилась за сердце, обмякла на руках мужа, и доктор, призванный помочь ее дочери, переключил свое внимание на новую пациентку — Алисии Хэнсли было уже не помочь.

— Джоанна! — материнская рука сграбастала меня за предплечье и с силой потянула на себя. — Где ты пропадала? Я всюду тебя искала.

— Я все время находилась в зале, — соврала я ей в лицо, слишком расстроенная, чтобы обращать внимание на тонкости межличностных отношений. — Танцевала… и… вот… — указала на распростертое на полу тело подруги.

Матушка если и дрогнула, то внешне ничем этого не проявила: лишь сильнее стиснула пальцы на моей руке и потянула прочь из комнаты.

— Какой скандал, — бубнила она при этом. — Умереть на балу, в гостях у таких высокопоставленных людей, как Харрингтоны. Я всегда говорила, что эти Хэнсли те еще проходимцы…

— Мама! — воскликнула я в сердцах. — Алисия была моей подругой.

— Плохо влияющей на тебя подругой, — парировала та непреклонным голосом. — Не хватало только, чтобы твое имя начали трепать наравне с ее. Уходим отсюда. Немедленно!

— Но, мама…

— Молчать, негодное создание! — воскликнула та, и мне только и оставалось, что тащиться следом за ней, увлекаемой, подобно лодочке на буксире у огромного траулера.

Мне о стольком хотелось переговорить с Харрингтоном, своим товарищем по несчастью, а приходилось стиснуть зубы и бежать прочь, повинуясь нелепым понятиям даже не моей настоящей матери.

Я бросила последний взгляд в сторону высокой фигуры, переговаривавшейся с доктором, и лже-мать рывком утянула меня за собой…