Кукольный домик

Ранним утром, едва забрезжил рассвет над верхушками деревьев, за мной пришел сумрачного вида мужчина с черными, подобно клавишам пианино, глазами. Я все еще нежилась под боком Кеннета Доусона, обнаженная и неожиданно довольная, словно разомлевшая на весеннем солнышке кошка… Быть женщиной было приятно, а быть женщиной удовлетворенной — еще приятнее.

Мне не хотелось, чтобы эта дарованная судьбой ночь заканчивалась так скоро…

— Оденься! — мужчина выдернул меня из кровати, абсолютно не обращая внимание на спящего Брайана. На мои прелести внимания он, кстати, тоже не обращал… Я как будто бы даже вызывала у него зубовный скрежет.

И когда я как можно незаметнее коснулась лба Брайана губами, тот с неприязнью припечатал:

— Потаскуха.

Я метнула в него уничижающий взгляд, который, однако, не достиг цели: сумрачный тип стоял в дверях комнаты спиной ко мне и только приказал:

— Поторопись, иначе не поздоровится.

Еще прошлым вечером я рассудила, что пребывание в теле неизвестной девушки может сыграть нам только на руку и предупредила Брайана, что останусь ей как можно дольше… По крайней мере, пока не узнаю, где держат остальных пленниц: еще двух, исходя из логики прошлого вечера — рыжую и блондинку. А, возможно, тех даже больше…

Именно потому я последовала за сопровождающим без сопротивления; на цыпочках прокралась мимо похрапывающих мужчин в главном зале, сморенных сном в различных позах на дорогих диванах и ворохе парчовых подушек, взобралась на ожидающую за павильоном лошадь и поглядела в противоположном нашему пути направлении, там, посреди леса, бодрствовал разнесчастный Томас Такер, зеленщик из Ковент-Гардена, чудесным образом попавший в дебри Тримейн-хауса.

Мужчина вел лошадь на поводу, двигаясь по едва приметной, проторенной в притоптанном мху тропинке. Вскоре, к своему великому удивлению, я заприметила башенки Тримейн-хауса, виднеющиеся сквозь ажурную вязь зеленого полога, и, отворив увитую плющом железную дверцу, мужчина ввел меня в огороженный со всех сторон участок прилегающего к дому парка… Здесь он помог мне спешиться и впервые окинул быстрым, внимательным взглядом. С макушки до кончиков пальцев… Ссадина на брови, уже давно не кровоточащая и хорошо затянувшаяся, вызвала его явное недовольство: покачав головой, он надавил на нее пальцем.

— Уже не болит, благодарю, — язвительным тоном кинула я, отпрянув от его внезапно вспыхнувшей заботы.

— Скажешь, что ушиблась во время чаепития, — лишенным эмоций голосом произнес этот странный мужчина, подталкивая меня вперед.

Так мы прошли еще немного, и вскоре парковые деревья расступились перед нами, явив взору идеально стриженную зеленую лужайку, посреди которой был накрыт круглый маленький столик, сервированный чайными принадлежностями.

Вокруг стола сидело четыре девушки — два стула из шести пустовало.

Я расслышала, как мой спутник выругался сквозь стиснутые зубы, и это меня удивило.

— Иди и садись за стол, — велел он в следующую минуту, сам, однако, не двигаясь с места.

Я послушно направилась к столу… Общая картина казалась такой умиротворяющей и даже идиллистической, что я впервые со вчерашнего вчера по-настоящему расслабилась.

— Доброе утро! — улыбнулась я сидящим за столом девушкам и опустилась на один из двух пустующих стульев.

Они, как одна, посмотрела на меня встревоженными, полными тайного знания глазами.

Особенно это касалось рыжей и блондинки, участвующих во вчерашнем тотализаторе… Они знали, что мне, в отличие от них, не повезло проиграть и сделаться игрушкой в извращенных игрищах пресыщенных обычными развлечениями дворян — должно быть, они полагали себя виноватыми передо мной. Я видела затаенные облегчение и чувство стыда, скрытые за их поникшими, несмело поглядывающими на меня головами.

— Доброе утро, — повторила я уже менее восторженно, догадавшись, что для моей радостной улыбки, вроде как, нет никакого повода.

— По-твоему, это утро может считаться добрым? — наконец-то отозвалась на мое приветствие соседка слева. У нее были пепельно-русые волосы и голубые незабудки, вплетенные в аккуратно уложенную на голове косу. Одета она была подобно мне: в полупрозрачную тунику — не более. Ее босые ноги утопали в зеленой траве, с не просушенной солнцем росой… — Или после ночных событий ты окончательно лишилась разума?

— Я просто была рада вернуться… — начала было я, смутившись от ее слов. Укор был верный — следовало вести себя иначе.

— Верно, — едва слышно заметила моя соседка по правую руку, — ты хотя бы вернулась… Иным и то везло меньше.

Я невольно сглотнула, так же негромко осведомившись:

— Что ты хочешь этим сказать?

Девушка, кареглазая и довольно симпатичная, с копной рассыпавшихся по плечам волос, ожгла меня гневным взглядом:

— Не делай вид, что не знаешь, — сказала она, — иногда «куклы» просто пропадают, и тогда им на замену приходят другие… Каждый знает об этом, просто предпочитает молчать.

— «Куклы»? — переспросила я.

— Все мы здесь «куклы», — ответила русоволосая, глянув в сторону распахнутой двери. — И наша обязанность — исполнять прихоти нашей же хозяйки.

Все это звучало донельзя дико и совершенно непонятно, однако продолжать расспросы было бы слишком подозрительно: все-таки неизвестно сколько времени провела в этом месте девица, в теле которой я сейчас находилась. Вдруг она была кем-то вроде сторожила и, по сути, знала больше остальных… Должна была бы знать.

В животе заурчало от голода, и я, протянув руку к сдобному пирожку с повидлом, почти коснулась его пальцами, когда русоволосая с силой хлопнула меня по тыльной стороне ладони.

— Совсем ополоумела?! — змеей зашипела она. — Хочешь, чтобы нас всех наказали?

Я уставилась на нее большими, непонимающими глазами. И сказала:

— Я проголодалась. Что плохого, если я съем один-единственный пирожок? Разве не для того мы и сидим за этим столом?

Теперь все четверо смотрели на меня, не отрывая своих пугающе-настороженных глаз.

— Что они там с тобой делали? — как бы недоумевающе осведомилась русоволосая. — Тебя словно подменили… — И покраснела, когда рыжая насмешливо кинула:

— Тебе бы, дворяночка, это не понравилось. Ты и представить не можешь, на что способны мужчины, облаченные в дорогие сюртуки и шелковые цилиндры в придачу!

— Но Пирс отвратительнее их всех, — вставила свое тощая блондинка, схватившись длинными пальцами за горло. — Если бы вы только знали, что он со мной делал… Что он заставлял меня делать… — она судорожно втянула воздух, готовая вот-вот расплакаться, и рыжая стиснула ее ладонь. До боли… Грубо.

— Не надо, только не сейчас, — произнесла она с расстановкой, глядя девушке прямо в глаза.

Та молча кивнула и уставилась в пустую чашку перед собой. Одинокая слезинка, скатившись по ее переносице, шлепнулась равнехонько в ее середину…

Эти девушки вели себя странно, если не сказать больше — возможно, долгое пребывание в заключении повредило их разум?!

— Почему мы здесь? — произнесла я как бы риторически, ни на кого толком не глядя, и соседка слева, та, которую рыжая назвала «дворяночкой», произнесла:

— Потому что юная мисс Тримейн любит играть в куклы, а фарфоровые ей уже опротивели… Куда интереснее живые, способные выполнять твои прихоти и желания. Мы ее «куклы», а это наш «кукольный домик»! Смирись с этим и не делай глупостей.

Шестеренки в моей голове заработали с новой силой: то есть «куклы» и «кукольный домик», упомянутый Лилиан Тримейн позапрошлой ночью в разговоре с отцом не имели ничего общего с детскими игрушками — она говорила о живых людях. Именно им она собиралась читать на ночь и укладывать их в постель… Но каким образом связана со всем этим охота на девушек?

— Значит, это не сам хозяин дома запер нас в этом месте? — решилась все-таки уточнить я.

— Хозяин дома, — поглядела на меня русоволосая, — исполняет любую прихоть своей полоумной доченьки, и если той захотелось иметь «кукольный домик» с живыми «куколками», то она его получила, и никому нет дела до наших желаний.

— А ночные игрища?

— Ночные игрища, как ты их называешь, — лишь побочный побег всего происходящего. Хозяйка ничего об этом не знает — она по-своему, но привязана к каждой из нас. Узнай она только, что творит с ее драгоценными «куклами» бессовестный папаша, устроила бы настоящий скандал… Правда, — покачала головой говорившая, — этот двадцатилетний ребенок с телом взрослой девушки едва ли смог бы понять, что на самом деле происходит с девушками в том павильоне под руководством ее отца. — И заключила: — Ей не понравится твоя ссадина на брови. Скажи, что поранилась во время чаепития…

Ее слова были своеобразным отголоском слов сумрачного мужчины, сопроводившего меня сюда из охотничьего павильона. Голову распирало от обилия полученной информации… Я даже перестала дрожать от холода.

— Как ты здесь оказалась? — обратилась я к собеседнице, уже догадываясь, кем она является на самом деле.

— Нелепая случайность, — хмыкнула девушка. — Я направлялась в Лондон к тетушке, когда у моего экипажа отлетело колесо… Нам пришлось искать помощи, и возница сумел найти ее здесь, в Тримейн-хаусе. И пока экипаж чинили, нам с компаньонкой выделили комнаты в доме… Лилиан Тримейн, как, впрочем, и сам хозяин имения, были крайне любезны и обходительны с нами, хотя… как мне потом показалось, Тримейн желал поскорее отправить нас восвояси и всячески ограничивал наше общение с его дочерью. Тогда это показалось мне нелепой прихотью смущенного недалеким умом дочери отца, но теперь я понимаю, — девушка нервно улыбнулась, — что он всего лишь желал помешать дочери загореться идеей о новой «игрушке».

Я произнесла:

— Похоже, он не очень преуспел в этом деле?

— Как видишь, я здесь. — Мэделин Макбрайд — теперь я не сомневалась, что это была именно она — расправила плечи и продолжила рассказ: — Уехать в тот же день у нас не получилось — что было тому виной, утверждать не берусь — и мы с компаньонкой полночи слышали вопли Лилиан Тримейн, значения которых не могли понять. А утром мисс Паркинс, моя компаньонка, пропала, ее просто не оказалось в комнате, и, движимая беспокойством, я упросила сэра Тримейна помочь мне в поисках, которые, — она развела руками в разные стороны, — и привели меня сюда.

— Ты так и не знаешь, что с ней случилось? — спросила я.

— Могу только предполагать…

И рыжеволосая фыркнула:

— Она просто-напросто не понравилась хозяйке в должной мере… Это Мэделин у нас любимица и фаворитка.

Девушки одарили друг друга неприязненными взглядами, готовые присовокупить к ним парочку нелестных слов, когда в проеме распахнутой двери мелькнул всполох мерцающей материи, и они моментально замерли, как будто бы превратившись в настоящих неживых кукол.

Я посмотрела, что вызвало в них столь разительную перемену, и заметила Лилиан Тримейн, направляющуюся к нашему столу…

Улыбка на ее лице была ослепительно-прекрасной.