Детоубийца

Я открыла глаза, и мои пальцы разжались сами собой… Полагая себя все еще сжимающей ладонь Брайана, я не сразу осознала истинное положение дел: не ладонь Брайана сжимали мои пальцы — они стискивали хрупкую детскую шейку бездыханного младенца.

Вскрикнув от ужаса, я отскочила от колыбели и налетела на стену за спиной, только она и удержала меня от падения. Ноги ослабели и стали, как ватные…

Я огляделась по сторонам.

Небольшое полутемное помещение, освещенное едва теплящейся лампадой, было похоже на жилой дом самого бедного толка. Закопченные стены, кое-как сколоченная деревянная мебель, грязный коврик у стола… И несколько детских колыбелек вдоль стены.

Где я?

Кто я такая?

Руки принадлежали женщине, не молодой, но и не старой: лет тридцати пяти-сорока, едва ли больше — платье выглядело добротно пошитым, однако, далеко не новым. Серого мышиного цвета. Почти такого же, как личико младенца в той колыбели…

Мое сердце все еще ухало за грудной клеткой, в ушах шумело.

Почему я сделала это?

Почему мои… чужие пальцы стискивали его шею?

И где Саманта с Брайаном? Разве мы не должны были оказаться в прошлом все вместе, без всех этих викторианских ужасов?

Я заставила себя оттолкнуться от стены и сделать шаг в сторону колыбели… Подходить ближе не хотелось: я знала, абсолютно точно и бесповоротно знала, что ребенок мертв — мои пальцы сделали это с ним. Перекрыли приток кислорода в маленькое тельце, заставили задохнуться и умереть…

— Нет, нет, нет, нет! — я шептала свое отрицание неповоротливым, словно жирная форель, языком, и сами слова отдавали привкусом протухшей рыбы.

Еще чуть-чуть и меня бы вывернуло наизнанку, но тут пискнул ребенок… Слабо, едва различимо, словно мышь пробежала, и я, преисполнившись надежды, коснулась маленького тельца рукой… и сразу же ее отдернула. Он был все также неподвижен, как и прежде…

Однако писк повторился. Раз, другой… И я, сделав несколько нетвердых шагов, приблизилась к другой колыбели…

Голубоглазый малыш таращился на меня заплаканными глазенками.

Джонни?

Сердце опрокинулось в пятки.

Джонни?!

Ребенок, в очередной раз слабенько пискнув, скуксил личико в преддверии более зычного ора.

Я знала это лишь потому, что уже видела такое не далее часа назад: в тот самый момент, когда ребенок Саманты требовал свою порцию еды. Когда мой собственный племянник хотел быть накормленным, и сестра приложила его к груди…

— Джонни. — Даже волосы на затылке встали дыбом. — Это не можешь быть ты…

Однако именно новорожденный ребенок Саманты лежал сейчас передо мной, а я, слишком шокированная и дезориентированная этим открытием, совершенно не знала, что с этим делать.

— Джонни…

А вот он хорошо знал, чего хочет. Скуксившееся личико малыша огласило воздух громким младенческим плачем, таким оглушительным в тишине полутемного дома, что я едва не заткнула уши ладонями. Однако, припомнив о мертвом младенце в другой колыбели, подхватила племянника на руки.

— Тише, тише, малыш, не плачь, пожалуйста! — зашептала, качая его на руках. — Еще не известно, что ждет нас в этой реальности. Пожалуйста, успокойся!

Но он не унимался, только тыкался носом в мою грудь и кричал еще больше, стоило мне отвести его в сторону.

А потом произошло и совсем неожиданное: грудь откликнулась на истошные младенческие вопли тянущей болью в области подмышек, и лиф платья пропитался выступившей влагой.

У меня никогда не было детей, но в этот момент я с ясностью поняла, что должна накормить собственного племянника: это тело могло это сделать. У него было молоко… И, присев на деревянный табурет у стены, я протянула Джонни темно-бордовый сосок — он вцепился в него с остервенелым рвением оголодавшего акуленка, и нежность, прежде мной неиспытанная, наполнила все мое существо.

Я просто сидела, глазела на обхватившие сосок губенки, и весь мир отступил на второй план… Притих. Утратил четкие очертания… Однако наполнился неведомым доныне смыслом.

Наверное, это и называется счастьем, подумалось мне в тот самый момент, когда реальность грубо напомнила о себе голосами за дверью… Они, поначалу довольно приглушенные, делались все отчетливее и ближе: кто-то — и это явно был не один человек — приближался к дому незнакомой мне женщины.

— Эй, Уотерс-детоубийца, выходи, бессердечная гадина! Тебе все равно не уйти. Сестрица сдала тебя с потрохами… — раздалось с улицы под град бухающих по двери тяжелых ударов.

Паника скользнула по позвоночнику ледяными мурашками, и я, чуть отведя уснувшего ребенка, пошарила в складках своего платья: флакончик с активатором переноса обнаружился сразу же, без особых усилий. Я даже не поняла, рада ли его появлению или нет… Мне казалось, в этот раз все должно было быть иначе. Без флакона с янтарной жидкостью, без Джонни, которого не могу оставить, воспользовавшись этим самым флаконом… Без всего вот этого, сотрясающего двери чужого для меня дома.

Я опустила Джонни в колыбельку и замерла в нерешительности: отпить из флакона и вернуться за Джонни в другом теле (если такая возможность вообще представится) или остаться и вступить в противоборство с толпой за дверью? Ответ казался очевидным, однако уйти, бросив Джонни на произвол судьбы, я решительно не могла. Все восставало во мне против этого…

Я слышала, как затрещало дерево — еще чуть-чуть и толпа ворвется в дом — делать нечего: я схватилась за кочергу и выставила ее перед собой, как оружие.

— Уотерс-детоубийца, гореть тебе в аду, чертова ведьма! Будь проклята, исчадие ада. Смерть детоубийце!

Крики становились все иступленнее, люди распаляли сами себя, и под этот истерический, полный ненависти ор двери дрогнули, затрещали и, проломившись вовнутрь, впустили за порог орду вооруженных палками и различными садовыми инструментами людей.

Они замерли на мгновение, глядя на меня блестящими в свете факелов глазами, а потом самый рослый из них, детина под два метра ростом, взмахнул своей палицей, то бишь, огромным бревном, размером с фонарный столб, и зло пробасил:

— Божий суд настигнет тебя, детоубийца! Не вздумай сопротивляйся.

— Разве ты бог? — нашла силы откликнуться я.

И тот ответствовал:

— Я — его верный слуга, рыжая ведьма. — И он снова занес дубину над моей головой.

К счастью, крик разбуженного шумом Джонни отвлек его на мгновение, толпа ахнула «Живой. Живой младенчик!», заволновалась с новой силой, и я, воспользовавшись замешательством, отступила за следующую пустующую колыбель.

И вовремя:

— Еще один ребенок… Мертвый. Ведьма задушила его! — раздались новые крики, и внимание снова сконцентрировалась на мне.

— Ну все, детоубийца, не жди пощады.

Одна из женщин бросилась ко мне, норовя вцепиться в волосы, другая ухватила за платье, даже отпихнутая от себя колыбель не смогла сдержать их неистовой ярости.

Я закричала. От страха и боли. Почти перекрывая крик собственного племянника и рокот беснующейся толпы. Чей-то локоть угодил мне под ребра, чей-то кулак прошелся в ярде от прикушенной щеки… Кочергу я давно выронила и тщетно пыталась высвободить растрепанные в схватке волосы. Кожа головы горела огнем… Легкие отказывались работать.

Все плыло перед глазами, двоилось и множилось… Неужели это конец?

Не хочу.

Не хочу…

— Именем закона, прекратите это безобразие! — Зычный голос с улицы заставил толпу дрогнуть на мгновение. — Я приказываю вам оставить эту женщину в покое. Ее будут судить в королевском суде и вынесут честный приговор, положенный за ее преступления.

— У нас свой суд, — отозвался детина с палицей. — И мы уже вынесли приговор.

Затеплившийся лучик надежды в душе, готов был вот-вот погаснуть, однако представитель закона — а это был именно он — снова произнес:

— Я знаю тебя, Грегор Линч, тебя и каждого из здесь присутствующих, и, если вы сейчас же, в эту самую минуту, не покинете дом этой женщины, я арестую вас за противление полицейской власти и стану судить, как государственных преступников. Решайте сами, как поступить!

Последовавшая за этими словами тишина практически оглушила меня, даже Джонни больше не плакал… Почему?

Ответить на этот вопрос я так и не успела:

— Мерзкая детоубийца! — буквально выплюнул Линч, обдав меня стойким запахом недавно съеденного обеда, потом развернулся и приложил меня кулаком по голове. Да так, что я полетела на пол, и тьма схлопнулась надо мной, как железная мышеловка.

Ныло все тело, раскалывалась голова… Казалось, меня перемололи в блендере и вылили на пол бесформенной массой, которой я сейчас и валялась на стылом, заменяющем койку полу.

Не сразу, но я все-таки решилась открыть глаза, правда, открылся только один: второй на поверку оказался распухшим до невероятных размеров. Кажется, мне посадили фингал… И сломали парочку ребер. И, может быть, вырвали все волосы без остатка…

Но я хотя бы была жива.

Пусть и заперта на крепкий замок…

В камере. В полной темноте.

А потом я вспомнила: Джонни, куда делся малыш Джонни?! Саманта не простит мне потерю сына. Я была обязана позаботиться о нем… Позаботиться, если уж эта чертова корпорация учудила очередное безобразие!

— Эй, — мой голос эхом отозвался от каменных стен, — есть тут кто-нибудь?

Тишина.

— Пожалуйста, кто-нибудь… Умоляю!

Неожиданно щелкнул замок, и слабые отсветы хлынувшего во мрак света осветили прутья моей темницы. Слегка лизнули их и откатились назад… Кажется, открывшаяся дверь снова прикрылась.

— Чего орешь, детоубийца? — раздался грубый голос усатого охранника. — Заткни свой поганый рот, да помалкивай, пока не приложил хорошенько. — И он взмахнул зажатой в руке дубинкой. — Что, мало получила? Еще захотелось?

И я спросила:

— Где мой ребенок? Маленький мальчик, что был со мной в доме?

Охранник прищурил глаза, сделал шаг в мою сторону. Остановился…

— Там было два мальчика, — глухо произнес он. — О котором из них ты спрашиваешь?

— О живом.

— А, — он ткнул в меня пальцем, — значит, ты признаешь, что убила второго младенца?! Придушила своими же руками, грязная ведьма. — Он наградил меня смачным плевком, едва не долетевшим до моего ботинка, и ударом дубинки по железной решетке узилища. От этого удара я отпрянула в сторону с испуганным вскриком… Полностью довольный моей реакцией, мужчина развернулся и удалился в обратном направлении. Слабые всполохи света потухли — я снова осталась в темноте.

Наедине со своими мыслями… страхами… переживаниями…

Нужно было выбираться из этого места.

Не знаю, была ли эта Маргарет Уотерс действительной детоубийцей (я все еще помнила ее сомкнутые вокруг младенческой шейки пальцы и невольно содрогалась), в любом случае, мне следовало найти Джонни/Брайана/Саманту, а не сидеть здесь с фингалом под глазом, ощущая себя перемолотой в порошок.

Следует собраться и начать действовать… А потому: опускаю руку в карман в поисках активатора переноса и замираю от ужаса — флакончика с янтарной жидкостью в нем нет. Только кусок какого-то сургуча с обрывком бечевки. Такие прежде использовали для официальных бумаг… И больше ничего.

Вспоминаю, что, должно быть, выронила его во время драки… Упустила единственную возможность выбраться на волю.

И тогда мне становится по-настоящему страшно… Стискиваю зубы, чтобы не закричать в голос!