12 глава

— Что ты сделала? — Ксюша изумленно на меня смотрит, не забыв при этом поставить стакан на стол. — Я не ослышалась?

— Нет. Я попросила его съехать, так как между нами, похоже, все давно угасло, держались друг за друга чисто по инерции.

— И как он на это отреагировал? Явно не с радостным кличем сбежал из твоей квартиры. Ты его, по сути, на улицу выгнала, а ведь он считал, что прописался у тебя.

Я улыбнулась сестре, отпивая сок из бокала. Нет, не на улицу, я этого я слишком мягкосердечна. После того как я попросила его прогуляться, серьезно задумалась о том, что мы делаем рядом друг с другом.

Я давно-давно мысленно не считаю его отцом своего ребенка, а Саша делает вид, что проблемы нет, она надумана в моей голове. Уверена на все сто процентов, что его мама не ради выпускного сына собирается приехать, а пронюхать обстановку, узнать мои дальнейшие паны. Для матерей дети своего рода святые и безгрешные, даже если ты застукаешь его на месте преступления.

Когда Саша вернулся, я спокойно ему сообщила, что не вижу смысла продолжать отношения, которые себя изжили. Он сначала хранил гробовое молчание, а потом начал мне высказываться по поводу того, как я ошибаюсь в отношении нашей совместной жизни. Он меня обвинял во всех грехах. Припомнил измену, хоть и обещал никогда ее не упоминать. Потом, когда понял, что я непреклонна в своем решении и ему действительно придется с вещами идти на выход, просил одуматься. Давил на то, что статус матери-одиночки — это клеймо позора, все соседи будут тыкать пальцем и шептаться за спиной. Сплетнями он меня не напугал.

Я не одумалась. Попросила взять самое необходимое на первое время и уйти. Остальные вещи, одежду и прочие мелочи, которые накопились за время нашего совместного проживания, заберет позже, когда я их соберу в коробку.

Конечно, он был зол. Демонстративно медленно копошился то в шкафу, то в столе. Уходить явно не хотел. В какой-то момент я чуть не сдалась, подумав о том, куда он пойдет на ночь глядя, но вовремя взяла себя в руки и не выказала слабину. Ночью я глядела на пустую половину кровати, и меня мучали сомнения. Мне казалось, что я совершила ошибку. Порывалась написать эсэмэс и попросить вернуться, но передумала.

На следующий день звонила его мама и вылила на меня ушат грязи. Высказала все, что обо мне думает, назвав такими словами, от которых у меня горели уши. Мужественно ее выслушала и пожелала удачи в дальнейшей жизни без меня.

Оказывается, когда ты кому-то доставляешь неудобства в жизни, этот человек тут же готов тебя сожрать и смешать с помоями. Страсти кипели неделю. Все эти дни я стойко выдерживала атаки Саши и его маман.

Каким-то непостижимым образом обзавелась непробиваемой броней, потому что их оскорбления меня совсем не задевали. Плакала наедине с собой, жалея себя и свое время, потратившего на ненужного человека. Для Саши я оказалась удобной подругой, которая долгое время выполняла роль мамочки, суетилась вокруг него, удовлетворяла все его прихоти и желания. Возможно, из-за того, что не чувствовала я себя рядом с ним особенной и взбудораженной бабочками, порхающими в животе, так легко поддалась очарованию незнакомца с приятной улыбкой. И пусть мы разошлись с тем парнем и у нас ничего не срослось, пусть он меня не узнал или просто сделал вид, что не узнал — я ему благодарно за эмоции, за последствия, за то, что заставил быть сильной.

— Теперь я свободная и независимая женщина, — уверенно смотрю на Ксюшу. Она тут же наливает мне в бокал гранатового сока, а себе красное винишко.

— За это стоит выпить! — чокаемся и пьем, озорно друг на друга глядя.

Какое-то время задумчиво молча сидим, крутя бокалы. Тут Ксюша вздыхает и смотрит на меня каким-то странным взглядом. Я интуитивно догадываюсь, о чем она сейчас будет говорить. Точнее о ком.

— Кать, — облизывает губы и взволнованно теребит салфетку. — Ты действительно не желаешь знать, кто отец ребенка?

— Я не желаю знать его имя. Оно мне ни к чему, — накрываю руки сестры своими ладонями, сжимаю их. — Не надо об этом. Ребенок только мой, я не хочу его с кем-то делить.

— Но что если...

— Ксюш, давай не будем эту тему поднимать. Я настроилась быть матерью-одиночкой. У меня, по сути, не все так плохо, как могло быть. Есть собственная квартира, пусть небольшая, но своя. Есть работа, на которую меня ждут, будут платить декретные. Но самое главное, — я широко улыбаюсь, протягиваю руки к Ксюше. — у меня есть сестра, замечательная сестра!

Ксюша подозрительно шмыгает носом, ее глаза слезятся, как при приступе аллергии. Она встает из-за стола, обходит его и обнимает меня. Я прикрываю глаза, млея от теплоты сестринских объятий.

Любые трудности по плечу, если есть поддержка близких.

— Хватить реветь, — шутливо щипаю Ксюшу в бок, она взвизгивает. — Я тут хотела тебя кое о чем попросить.

— Что? — сестра поспешно вытирает мокрое лицо ладонями. — Сделаю все, что в рамках законах.

— Все намного проще, — смеюсь. — Мне страшно идти одной рожать.

— А я как тебе могу помочь?

— Пойдешь со мной на роды?

— Что? — глаза сестры становятся огромными. — Я в обморок упаду еще в приемном покое.

— Ксюш, ладно тебе.

Сестра смеется. Я смеюсь в унисон с ней. Переключаемся с родов на обычные разговоры девочек. Обсуждаем новые тенденции моды. Я вздыхаю, рассматривая стильные наряды на экране телефона Ксюши. Сестра в каждом подобранном образе будет выглядеть на миллион. Она умеет сочетать несочетаемое, и это будет выглядеть уместно и дорого. У меня так не получится, да в ближайшее время удобнее будет в спортивном костюме и кроссовках, а не на шпильках и в узком платье.

Домой добираюсь на такси. Ксюша настояла, считая, что общественный транспорт сейчас мне противопоказан. Подходя к дому, замечаю возле подъезда знакомую фигуру. Саша. Он словно чувствует мое приближение, оборачивается. Я подхожу ближе и останавливаюсь.

— Привет, — как-то неуверенно произносит и топчет на мечте Саша.

— Привет, — без особой радости отвечаю, перевешивая с одного плеча на другое сумку. — Ты за вещами?

— И да и нет. Я хочу поговорить.

— Пойдем тогда ко мне, я хочу чаю, — прохожу мимо парня. ловлю себя на том, что не прислушиваюсь к шагам и мне совсем не интересно, идет ли Саша за мной. Когда вызываю лифт, обнаруживаю его рядом.

— Как самочувствие? — вдруг Саша спрашивает. Удивленно хмыкаю. Раньше его как-то не беспокоило мое самочувствие. — Как малышка?

— Все хорошо. Ты как? — из вежливости спрашиваю.

— Я пока живу у друга. Занят подготовкой к защите диплома. Мне, кстати, предложили работу. Хорошую работу.

— Поздравляю. Рада за тебя и за твои успехи, — захожу первой в лифт, Саша следом. 

Он нажимает нужный этаж и прислоняется к стенкам. Я разглядываю буклеты, что висят на доске объявлений. Чувствую на себе взгляд, наполненный сомнениями и нерешительностью.

Когда лифт останавливается на моем этаже, выхожу вновь я первая. На ходу достаю ключи, подхожу к двери. Пару секунд возни с замком, распахиваю настежь дверь.

— Ты будешь чай или кофе? — вешаю сумку на вешалку, снимаю балетки и направляюсь на кухню. Ставлю чайник на газовую плиту.

— Чай, — Саша садится за стол, складывает руки в замок. Мнется, никак не подберет нужных слов. Если бы я знала причину его прихода, помогла бы, но у меня даже предположений нет, какого черта он пришел.

Хочется вернуться? Или извиниться и по-хорошему расстаться? Возможно, получится остаться друзьями, ведь Саша неплохой человек.

— Кать, я хочу у тебя попросить прошения за свое поведение, за слова, которые были сказаны в порыве гнева. Мне всегда казалось, что мы семья, что у нас общее будущее. Все поменялось, когда ты сообщила о беременности. Понимаешь... — Саша опускает глаза, выглядит виноватым, немного пришибленным.  — Мне ведь до сих пор больно от мысли, что ты мне изменила.

Верю. Я верю в его боль. Каждое слово пропитано нескрываемой горечью.  Впервые я задумываюсь о том, что действительно Саша испытывал, когда я ему сообщила о беременности, о том, что провела время с кем-то другим, а не с ним. Мне становится стыдно.

— Прости.

Слышу свист чайника, отвлекаюсь. С тяжестью на душе разливаю нам чай, ставлю чашки на стол. Сажусь напротив Саши, обхватывая руками свою чашку. Неловкое молчание висит между нами. Мне кажется, мы словно в кучу собрали осколки нашей совместной жизни, пытаемся разложить все и склеить.

— Кать... — Саша поднимает на меня глаза. — Давай попытаемся снова быть вместе.

— Вместе? — качаю головой, делая глоток. — Не получится, Саш. Сейчас ты потерян, немного напуган сложившейся ситуацией, но это пройдет. Не нужно меня тянуть в свою новую жизнь.

— Но я тебя люблю. И пусть ты меня нет, я-то люблю. Понимаешь? — в голосе столько надрыва и драмы, что становится совсем не по себе. А вдруг его еще накроет психом, начнет буянить. Как мне тогда быть?

— Понимаю, но я не вижу нашу совместную жизнь в будущем. Я, наоборот, желаю тебе счастья. Тебе семья сейчас ни к чему.

— Но ты говорила, что ребенок может быть моим, — голубые глаза, подозрительно блестевшие, с надеждой и с сомнением смотрят на меня.

— Ты сам в это веришь? Давай будем предельно честны перед собой. Ты сам, наверное, никогда не верил, что ребенок от тебя. Убеждал себя.

— Откуда ты знаешь? — виновато отводит глаза в сторону, крепко сжимая в руках чашку. — Даже если так, я свыкся с мыслью, что ребенок будет носить мою фамилию. Было еще желание дать в морду тому, кто тебя кинул.

— Он меня не кидал, — вздыхаю. — Я устала. Если на этом все, можешь идти.

— Кать, ну правда, подумай о том, что ты будешь одна с ребенком. Ксюша не сможет тебе помогать постоянно, а я буду только рад стать отцом и мужем.

— Давай без громких фраз, а то получается, будто мы снимаемся в дешевой мелодраме. Выход ты знаешь где.

Встаю из-за стола, забираю свою и Сашину чашку. Когда поворачиваюсь к мойке, меня внезапно хватают за руку, разворачивают. Мои протесты глушат поцелуем. Когда-то мне нравилось с ним целоваться. И мурашки по всему телу позли, дыхание пропадало, а сейчас мне хочется Сашу отпихнуть от себя и указать на верь. Мое желание не учитывают. Он все напирает и напирает на меня несмотря на то, что совершенно ему не отвечаю. Я отчаянно сопротивляюсь, пытаюсь выкрутиться из цепких рук, но не поучается. Силы неравны.   

Не сразу понимаю, что меняется во мне. Пугаюсь за ребенка, поэтому перестаю дергаться. Саша это воспринимает как за согласие и с пылкостью терзает мои сомкнутые губы, требуя ответа. Чувствую, как ноги мои становятся влажными.   

— Зачем отрицать наши чувства, которые все еще живы, — шепчет Саша в губы, поглаживая меня пальцами по щеке. — Я сделаю тебя счастливой.

— Я, кажется, рожаю.

— Да брось, — однако Саша все отстраняется и внимательно меня оглядывает с ног до головы. Опускает глаза на пол и тут же испуганно их вскидывает. — Что делать?

— Вызывай «скорую», — спокойно, насколько это возможно, произношу.

Я помню из статей и из прослушанных лекций материнства, что здесь и сейчас не рожу. Отпихнув Сашу от себя, пока он суетливо вытаскивает мобильный телефон из карманов, направляюсь в спальню. Сумка в роддома собрана, как и папка с документами. Удивительно, но я пока не паникую. Я даже умиряюсь написать Ксюше эсэмэс, что еду в роддом. Сестра, похоже, не совсем понимает мой посыл, так как отвечает, что созвонимся чуть позже. Собираю сразу пакет на выписку для себя и для малышки. Надписываю каждый, чтобы Ксюша не ломала голову. Уверена, что она будет волноваться не меньше меня.

За этими сборами не сразу улавливаю, как начинает потягивать низ живота, но вот Сашины шаги слышу отчетливо. Он загадывает в комнату.

— Скорую вызвал, обещали приехать. Ты потом мне напиши, как и че.

— Ты разве не со мной? — интересуюсь, заранее зная ответ.

— Я? Нет, мама сказала, чтобы я шел к другу.

— Ясно. Тебе стоит послушать маму и больше ко мне не приходить.

— Но Кать...

— Иди, а то вдруг придется у меня роды принимать.

Тут же фальшиво стону и хватаюсь за живот. Саша пугается, как-то сразу ретируется в прихожую. Как только за ним закрывается дверь, усмехаюсь. Болван и маменькин сынок. К счастью, это выяснилось до того, как мы связали себя штампом в паспорте.

Бригада медиков появляется у меня в квартире спустя десять минут. На удивление все вежливые. Никто не рычит и не дергает. Интересуются, в какой роддом меня везти, на что им отвечаю, что мне все равно. Фельдшер бормочет типа «отважная женщина». Ее слова меня пугают, теперь я испуганно смотрю по сторонам, обмирая от переживаний.

В роддоме никто меня с улыбками не ждет. Просят посидеть на кушетке. В этот момент я очень остро чувствую себя одинокой и никому не нужной. На глаза тут же наворачиваются слёзы, но я их прогоняю. Плакать сейчас непозволительная роскошь. Нужно думать не о себе и своих чувствах, а о том, что скоро появится дочурка.

В приемном отделение появляется свободная медсестра. Она записывает мои данные, ведет в холодную комнату. Измеряет давление, окружность живота, записывает с моих слов показания, которые необходимо им знать. Выдает мне ночнушку в цветочек, велит все с себя снять и переодеться в нее.

Страшно мне? Страшно. С колотящимся сердцем я снимаю одежду, складываю ее в пакет, одеваю ночнушку с неприлично глубоким вырезом. Все та же неприветливая медсестра проводит еще со мной некоторые процедуры, которые вызывают у меня дикий ужас. Паника овладевает мной быстрее, чем я успеваю себя успокоить.

Из прохладного кабинета меня отводят в другой кабинет, где стоит кушетка и гинекологическое кресло. Кресло пыток, как его в шутку называет Ксюша. Я сижу на кушетке как на иголках, пытаясь прикинуть интервал схваток. Ведь схватывает низ живота не просто так.

Дверь кабинета открывается, заходит врач. Не будь я сейчас в безмолвной истерике, я бы заметила, какой мне симпатичный попался доктор, но в своем состоянии могу только дышать и все.

— Екатерина...

— Просто Катя, — перебиваю врача, отвлекаясь от схваток.

Тут я мельком отмечаю, что у доктора очень красивые глаза. Насыщенного зелёного цвета. И невероятно густые ресницы. А еще на мое замечание он очаровательно улыбнулся.

— Садитесь на кресло, я вас осмотрю.

Я смущаюсь, прикусывая губу. Смотрю то на кресло, то на мужчину, который встает и подходит к тележке, чтобы надеть одноразовые перчатки. Он оглядывается на меня через плечо, вопросительно приподнимает бровь.  

— А можно другого врача?

— Вы смущаетесь врача-мужчину или конкретно меня?   

— Конкретно вас, — как на духу признаюсь, не смея смотреть врачу в глаза, но смешок слышу.

— К сожалению, я вас должен разочаровать: сейчас в этом отделение я единственный врач.

— А где остальные? — что-то мне с трудом верится, что во всем роддоме этот мужчина единственный врач. Его просто физически на всех рожениц не хватит.

— Заняты, вы же у нас сегодня не одна рожаете. Садитесь и закройте глаза, я буду предельно аккуратным. Вы ничего не почувствуете, — у врача такой проникновенный голос, который располагает к себе, что против воли ты поддаешься ему.

Его слова о том, что будет аккуратным и ничего не почувствую, оказываются правдой. Лежу с закрытыми глазами. Я вздрагиваю, когда слышу, как он встает и отходит от кресла. Поспешно, как могу в своем положении, опускаю ноги. Вопросительно смотрю на врача. Он успокаивающе мне улыбается, что-то записывая в каком-то журнале.

— Завтра утром родим.