Глава 16

Дима

Несколько дней спустя

Как ни стараюсь, работать я больше не могу. Папаше таки удалось выбить меня из равновесия. Может, он, конечно, и блефует, но ждать, пока что-то случится, и делать вид, что его угрозы меня не задели, как-то совсем не по-мужски.

Набираю Иванку, она ожидаемо не берет трубку. Бумагу о том, что сын — мой, отец забыл на столе. Я озадачен. Хотелось же с Иванкой наладить по-хорошему. Найти подход, но настало время действовать. Мой пошаговый план включал в себя постепенное сближение, заботу и присутствие в ее жизни, но отец, как обычно, все испортил.

— Здравствуйте. — Захожу в кабинет переводчиков. — Девочки, — улыбаюсь, — не могли бы вы нас оставить ненадолго? С Каруговым я договорился.

— Девочки, пожалуйста, не надо. — Привстает Иванка, пыхтя и сжимая в руках шариковую ручку, тоже улыбаясь.

«Девочки», зная, что я на короткой ноге с их шефом, слушают меня, а не ее. Иванка щелкает колпачком, явно нервничая. Мой пыл по поводу ее соблазнения очень сильно гаснет, похоже, я ее только раздражаю. А сейчас и вовсе случится трагедия.

Я сажусь возле ее стола. Подбирать слова нет смысла. Одна хрень, как ни выбирай красивые фразы. Смотрю в стену перед собой, чувствую, что Иванка пялится на меня.

— Как сын?

— Василию гораздо лучше, спасибо. Но ты ведь и сам это знаешь, наверняка звонил в клинику.

— Звонил и не один раз.

— Его сегодня выписывают.

— Знаю.

— Спасибо за помощь и ежедневные обеды. Девочки рады. Но это большие деньги, и ты должен понимать, что тебе не на что рассчитывать…

Без лишних прелюдий кладу бумагу на стол, толкая ее к Иванке. Она молча садится обратно.

— Ты, ты, ты… Да как ты посмел? Как ты умудрился? Как, черт тебя дери, ты это провернул?

Она идет красными пятнами, злится, очевидно планируя убить меня.

— Тихо! — Бью ладонью по столу, перебивая ее истерическую брань. — Отец знает. Сейчас именно это главное.

Иванка смотрит мне в глаза и, поджав губу, все никак не может успокоиться.

— Знаешь, за что я простить тебя не могу? Даже не за то, что ты нас с сыном бросил. А вот за папочку твоего озабоченного, за то, что ты тогда поверил ему, а не мне. Ты ведь знал, что он за человек, и все равно поверил. Уходи, Дима. Это ничего не меняет. Раз уж ты в курсе, что Вася твой сын, мы как-то договоримся. Допустим, что ты будешь иногда с ним видеться. Под моим присмотром, разумеется, но…

— Нет! — резко прерываю ее сопли. — Вопрос сейчас не в этом. Отец намерен забрать у тебя ребенка.

Иванка бледнеет, прижимает руки к губам. Затем встает, ставит сумку на стол, роется в ней, ничего не находит и садится обратно. У нее трясутся руки, она боялась этого. Сколько их таких, похожих друг на друга историй? Где у бедных матерей забирают детей властные папаши. Выиграв дело, состоятельные отцы и их родственники не слишком балуют отпрысков вниманием. Они воспитываются нянями, почти не видят родных. Таким образом при живых родителях ребятишки растут сиротами. Я покопался в этой теме, юристу нашему позвонил, и тот признался: суды стали больше обращать внимание на финансовое положение родителей и предпочтение отдают тому, кто богаче.

— Понимаешь, Иванка, в законодательство не вносили значительных изменений с тех пор, как был создан Семейный кодекс. Тем не менее тенденция неутешительна, все чаще детей оставляют с отцами. Хотя такое решение принимают, если женщина не может дать детям все необходимое, а отец более успешен. Бывают также случаи, когда дети сами больше тянутся к отцу. Каждый случай индивидуален, и суд учитывает все субъективные факторы. Но бывают ситуации, которые можно объяснить только с материальной точки зрения.

— Ты хочешь забрать у меня сына?!

— Состоятельные родственники нанимают дорогостоящих высокопрофессиональных адвокатов, которые легко могут дискредитировать в глазах судьи мать, — не обращаю внимания на ее вопрос, просто объясняю, сейчас мне надо, чтобы до нее дошло.

— Нельзя просто взять и забрать ребенка у матери. Ты? Ты хочешь забрать у меня Васю?

— Я — нет. Но он попытается тебя уничтожить. И ты должна помочь мне.

Иванка смотрит на меня, затем падает на руки и начинает плакать.

— Позвоню Игорю, мы уедем в другой город, я увезу Василия. Твой папаша просил меня сделать аборт, он угрожал мне. Зачем ему сейчас Вася?

— Потому что это его внук.

Упоминание доктора неприятно шкрябает внутренности. Игорь то, Игорь се.

— Внук? — Иванка смеется сквозь слезы. — Где он был, когда у меня кончилось молоко на нервной почве и мне смесь было не за что покупать? Где? Когда от недосыпа и переводов онлайн я падала в обмороки? Так же, как и ты, — катался на яхте и жрал в элитных ресторанах.

Чувство вины разъедает меня изнутри.

— Послушай меня, Иванка, я на твоей стороне. Я тебе помогу, я не позволю ему, слышишь, я что-нибудь придумаю. Но и ты должна быть на моей стороне.

— Ты уже придумал свалить от нас на три года в Лондон.

Иванка резко начинает собираться, переобувается, наклонившись и заглянув под стол.

— Куда ты сейчас направляешься?

— За сыном в клинику, заберу его оттуда. Я там была утром. Сказали, после обеда можно.

Мне нужно спасти их. Сын должен быть с мамой. И насрать мне на отца с его властью, деньгами и бредовыми идеями воспитания идеального Красинского.

Иванка накидывает пиджак и, минуя лифт, со злостью глянув мне в глаза в последний раз, бежит вниз по лестнице. По дороге она звонит своему доктору. Игорек что-то советует. Мне это неинтересно и снова хочется убивать.

Она сломя голову врывается в холл и опрометчиво вылетает на улицу. Следую за ней, сокращая расстояние широким уверенным шагом. Взгляд сам собой падает на тонированный внедорожник, припаркованный возле офиса Каругова.

Мне не нравится, что у него нет номеров. Я чувствую, что здесь что-то не так. И пока Иванка, переходя дорогу, запихивает телефон в сумку, мешкая, внедорожник резко срывается с места. От мгновенного ужаса меня прошибает холодным потом, и уже ничего не имеет значения, кроме единственной вещи — спасти ее. Выбежав на дорогу, я со всей силы толкаю Иванку в спину. А сам не успеваю. Слышу визг тормозов и чувствую резкий, очень болезненный удар.

Никто не виноват. Только я сам. Три года назад я должен был ей поверить.

Дима

Лежу на спине, смотрю в небо и начинаю виртуальную диагностику: левая рука, правая рука, нога одна, нога вторая… болит, но не сильно; голова — окей; вроде ничего не течет и не хлюпает; складываю два плюс два в уме, вспоминаю, как меня зовут и что делал сегодня утром.

В этот момент ко мне подбегает плачущая Иванка и плюхается прямо на асфальт. В юбке же была — коленки обдерет, вот дурочка.

— Дима, Дима, Димочка! — повторяет как молитву и при этом выглядит неожиданно сильно обеспокоенной.

Мне льстит. Она трясется, трижды телефон из рук роняет, плачет, по голове меня гладит, жить уговаривая. Ни фига себе!? Вот это я понимаю — метаморфоза. Давно надо было так сделать. Как я сразу не догадался? Ну вот, на юмор силы есть. Значит, еще поживу, не сдохну.

Отовсюду подбегают люди, спрашивают, звонить ли в скорую. Я кивком подтверждаю: скорую и полицию нужно. И прошу убрать меня с дороги, чтобы еще кто-нибудь не переехал. Какой-то парень на моцике меня прикрывает, другой, который оказывается свидетелем(ехал по встречке), — взывает службы и помогает перенести на обочину. Хотя я знаю: ментов вызывать бесполезно — тачка скрылась, номеров на ней не было. Ну а вдруг? Лежу на асфальте, дожидаясь скорой. Иванка на вызове сосредоточиться никак не может. Так испугалась, что ничего у нее с телефоном не получается.

— Повезло вам, девушка, — обращается к ней чувак в мотоциклетном шлеме, — такого храброго мужика отхватили, он же вас спас и сам подставился, — смеется, — а сволочь эта скрылась. Урод конченый.

— Ты в порядке, Димочка? Не шевелись, ладно? Ничем не двигай даже. Зря перенесли, опасно это, — подвывает Иванка, у нее по щекам текут слезы, оставляя дорожки туши для ресниц. — Дима, — добавляет шепотом, как будто до нее вдруг доходит: — это что же получается? Это хотели меня? Специально?

Я на нее просто смотрю. Ничего не отвечая. Начинаю подозревать, что, когда я ее оттолкнул с пути следования внедорожника, она все же головой стукнулась, иначе как объяснить, что еще десять минут назад она меня активно ненавидела, а тут как за родного переживает.

Глаза у нее в этот момент просто огромные, красивые. Она сейчас такая открытая, на эмоциях и чувствах — очень сильно прижать ее к себе хочется. Не могу я признаться, что мой отец настолько фуфел конченый, что хотел ее машиной переехать. Просто даже вслух этого не могу сказать.

— Позвони Машке, пусть сына нашего увезет в неизвестном направлении, — хриплю Иванке.

Та сразу же подчиняется, подвывая, звонит подруге.

А ко мне подходит девушка, говорит, что раньше работала фельдшером и будет наблюдать за моим состоянием. В это время мимо меня, не останавливаясь, проносится скорая. Я еще удивляюсь, что так быстро, но, оказывается, она возвращалась на базу — пустая. И остановиться не пожелала.

Я это узнал позже от тетеньки в «моей» скорой, она высказала нелестные слова в адрес того экипажа: им, мол, плевать, что стоит куча народа, машины, явно же происшествие. Могли бы узнать. В общем, мне одевают ошейник и распинают на доске-переноске, где я потом провожу следующие пять часов в агонии. Иванка, назвавшись моим близким родственником, запрыгивает в микроавтобус, чем порядком меня шокирует.

— Может, в частную клинику какую надо, Дим? — Легонько трясет, наклоняясь и на ухо нашептывая. — Давай позвоним кому-нибудь, Дима! Ну ты же знаешь, кому нужно! Где хорошие доктора? Сейчас в травму городскую повезут, а там мясорубка. Ну же, Красинский, скажи, чей номер набрать, я тебя умоляю!

Об этом я вообще не думаю. Я улыбаюсь, наслаждаясь тем, как она за меня переживает. И, несмотря на аварию, ощущаю себя счастливым. В такие минуты вся жизнь проносится перед глазами. Слава богу, с Иванкой все в порядке.

— Ты не пострадала? — хриплю, едва шевеля губами.

— Нет, вообще нет, — улыбается Иванка и снова гладит по голове.

— Давно мне надо было под машину.

— Дурак, — злится она, но тоже как-то забавно, по-доброму.

Вот это она стрессанула. Аж на душе тепло становится.

Тут как раз приезжает полиция и, записав номер экипажа скорой помощи, нас везут в приемник «страдания». Там каждый санитар спрашивает, что со мной случилось. Видимо, им мало впечатлений, вот они у любого встречного пострадавшего его кошмарной историей интересуются.

Затем ожидание, ожидание и опять ожидание… а дальше УЗИ, где смотрят мои печенки-селезенки, затем МРТ шеи и головы, ну и кровь на алкоголь.

Первые тридцать минут я лежу, потом начинает покалывать в шее и спине. И из-за неестественного положения фиксации ремни не позволяют нормально вдохнуть полной грудью. Потом все немеет и жжет, и я точно осознаю, что это не из-за аварии. А из-за этих дурацких ремней, но снимать их нельзя, пока не пришел результат МРТ. Я бы сказал, от удара машиной и падения на землю я испытал боль на три балла, а от этих фиговин в больнице — на крепкую восьмерку.

После девяти часов вечера меня выписывают, дают бумажки, выставляют счет и отправляют на все четыре стороны. И выходя на улицу, я рад, что жив и отделался очень легко. Конечно же, жалею что пропустил «Модный приговор» по телевизору, но думаю, как мне теперь жить с тем, что по приказу моего папаши кто-то пытался наехать на Иванку автомобилем, а в итоге сбил меня.

— Куда тебя везти? — спрашивает, а сама аж трясется от страха.

Мы в такси, я даже Степану не звонил.

— Туда, где наш сын. — Утыкаюсь лбом в холодное стекло.

— На автовокзал, — громко сообщает Иванка водителю и тише поясняет для меня: — Машка увезла его в Волошино, к своей бабушке. — Через паузу: — Думаешь, это он?

— Думаю, что да, — бесцветно отвечаю ей.

Дима

В Волошино нас с Иванкой ждет настоящая деревенская изба с печным отоплением. Добротный бревенчатый дом стоит на самой окраине, почти в лесном массиве.

— Здесь связи нет. — Провожает нас в хату сгорбившаяся старушка.

Тем лучше. У отца будет меньше шансов обнаружить нас сразу же. Хотя я не думаю, что он будет нас преследовать. Скорее всего, перепугавшись, что чуть не угробил собственного сына, сделает вид, что это вообще не он. И что отношения к ДТП не имеет. Но маховик уже запущен. Все уже не станет, как прежде. Точка невозврата пройдена.

Машку и Василия мы обнаруживаем в одной из маленьких спален, играющими в карты. Иванка долго целует сына, обнимает и журит подружку за азартные игры, хотя какие там игры, если Василий карты просто разбрасывает. Смотреть на этих двоих очень приятно. Иванка просит подругу уложить ребенка спать.

Обмывшись из умывальника и посетив удобства во дворе, я возвращаюсь в кухню. Бабуля, несмотря на сгорбленный вид, оказывается очень шустрой. На столе перед нами моментом возникают тарелка вареной, пышущей жаром картошки, щедро нарезанные ломти сала, зеленый лук, хлеб и чарки с какой-то странноватой, но очень бодрящей жидкостью.

После того, как мы приезжаем в дом Машиной бабушки, Иванка становится совсем тихой. Мне даже кажется, что она стыдится того, как сильно перепугалась за меня. Чего-то подобного я в принципе и ожидал.

— Спокойной ночи, — шепчет она, когда мы в кромешной тьме сталкиваемся на тропинке к туалету.

Кивнув, пропускаю ее, уступая дорогу. Сегодня я чуть было не оказался на том свете, и мне очень хочется лечь с ней, прижать к себе, обнять и просто чувствовать тепло ее тела и запах. Но вряд ли наши отношения продвинулись настолько далеко. Она по-прежнему девушка доктора.

Машка, Иванка и Василий ложатся в комнате, где две кровати с аккуратными горками из подушек и кружевные занавески ручной работы, а мне предлагается переночевать в бане. Может, и к лучшему: нужно подумать.

То, что я собираюсь сделать, уничтожит мою семью. Не будет больше благотворительных балов для жен олигархов, организованных матерью. Не станет именных выставок с ее не слишком годными, но дико пафосными акварелями, закроется, ввиду отсутствия клиентов, подаренный отцом на годовщину свадьбы салон красоты, а самое главное — исчезнут звездные подружки.

Если она и знала о похождениях папаши, то не догадывалась о масштабах трагедии и, скорее всего, ее это уничтожит. Возможно, она начнет пить. У нас уже были подобные прецеденты, когда отец прижучивал ее разводом. Я собираюсь выполоскать в грязи имя Красинских, и это единственный выход, чтобы оставить моего сына с его родной матерью.

Для сестренки это станет шоком: ее любимый идеальный папочка на деле окажется животным, не способным держать свои плотские желания под контролем. От нее отвернется большинство друзей, с которыми она привыкла кататься по курортам, а те, что останутся, будут смотреть на нее с жалостью.

Даже если отца не посадят, то от него наверняка пожелает избавиться большинство партнеров, фирму ждет крах, и, возможно, мы останемся без денег.

Я мог бы пойти к деду и не выносить сор из избы, просто позволить отцу матери сжечь Егора Валентиновича на костре возмездия. Дать развестись, отобрать контрольный пакет акций, выгнать из трехэтажного особняка в районе миллиардеров. Но этого уже недостаточно, потому что, пока мы с Иванкой развлекались в травмпункте, а Машка собирала ребенка в деревню, к ней уже приходили из социальной службы осматривать жилищные условия.

Конечно, еще есть я — биологический отец, но после внедорожника без номеров уверен: Егор Валентинович что-нибудь придумает, обманет, поставит меня в такое положение, что я вынужден буду подписать отказную от сына, как вариант, чтобы спасти жизнь его матери.

Поэтому я должен действовать первым. И не позволить ему отобрать сына у Иванки. Придется лишить нас нашего славного имени. Это будет великий позор, от которого мы никогда не отмоемся. Это как быть внуком Чикатило или кузеном Теда Банди. Подобные вещи не забываются. Где сейчас великий Вайнштейн, после того, как дела предали огласке?

Отец всегда думал, что я не решусь рискнуть своими же деньгами, не стану пилить сук, на котором сижу. Возможно, Иванка выйдет за Игорька, а я прогорю со своими теплицами, но мне давно стоило помочь сломленным моим отцом девчонкам.

Оставив сына и Иванку в деревне, возвращаюсь в город, звоню тем, что попроще. Девочкам, писавшим заявление, но не получившим правосудия. Потом перехожу к своим бывшим подружкам. Большинство бросают трубку и отказываются вспоминать тот кошмар и прилюдно выступать с открытыми обвинениями, но находятся трое, готовые мстить.

Дима

Я перешел по ссылке Первого канала, выбрал «Участвуйте в проекте». Указал контактные данные, свои настоящие фамилию, имя и отчество, дату рождения, телефон и место работы. Ввел тему письма. В поле «Ваша история» кратко и лаконично, соблюдая правила русского языка, описал одно из происшествий с участием моего отца. Затем прикрепил его фото. Ввел капчу и нажал «Отправить».

Тут же стало морозить, будто подхватил грипп или простуду. Состояние ужасное. Уставился в стену и стал ждать. И уже через час мне позвонили.

Говорят, за участие в шоу семье одной девушки, подвергшейся насилию, заплатили полмиллиона, но, честно говоря, я сомневаюсь, думаю, тысяч сто, не больше.

Редактор предложила оплатить дорогу и гостиницу, но я отказался, взяв расходы на проживание девочек на себя.

И вот мы тут, до эфира остаются считаные минуты. На улице идет дождь, капли громко тарабанят по стеклу, мокрые листья вихляются на ветках, а я сижу на засаленном пыльном диване возле гримерок и жду девочек.

Иванка выходит последней, выглядит такой же красивой, как и прежде, но очень бледной и перепуганной. Опускается на место рядом со мной, при этом спину держит ровно, ноги сжаты, ладошки на коленях.

— Ты уверен, что это поможет?

Вместо ответа я беру ее ледяную руку в свою ладонь, долго смотрю в большие синие глаза. Иванка руки не вынимает, осознает всю важность момента.

Она будет выступать первой, и именно ей придется вывалить на зрителей нашей необъятной родины информацию о том, как мой родной отец напал на нее в лесу. И в этот момент я буду сидеть с ней рядом.

Мы молча переглядываемся, переживая этот миг. Нечто похожее я испытывал, когда впервые совершил прыжок с парашютом. Тогда мы с инструктором словно стали единым целым. Сейчас мы с Иванкой боремся за сына, и наша правда — то единственное, что у нас есть.

А дальше начинается ад. Вы думаете, есть на свете люди, способные самостоятельно шагнуть в котел с бурлящим маслом? Скорее всего, участников ТВ-шоу обманывают. Наобещают с три короба, а потом все перевернут, выставляя героев передачи виноватыми.

В зале, кроме склизкой, выводящей на эмоции публики, находятся депутаты Госдумы, люди из столичной управы, профессора каких-то там университетов и врачи никому неизвестных медицинских центров. Давно забытые актеры и обколотые ботоксом, но никак не желающие смириться с утихшей славой, актрисы.

Все они накидываются на девчонок, делая их самих во всем виноватыми. Информация переворачивается и выставляется совершенно с другой стороны. Главная мысль — почему молчали, зачем брали подарки, отчего позволяли этому продолжаться. И так далее и тому подобное.

— А чем думала, когда одна в лес поперлась?! — орут справа.

— Почему не написала заявление в полицию?! — выкрикивают слева.

— Добиваться надо было правды! — летит сверху.

— Сколько лет молчал, а теперь вдруг совесть взыграла? Денежки боялся потерять? — звучит прямо передо мной от какой-то глубокоуважаемой старушки, заслуженной артистки давно несуществующей страны.

— Шлюхи вы все!

— Остановить надо этих богатых мразей!

— А ты, может, такой же, как папочка, яблоко от яблони?!

— И что ты за сын такой, раз грязью отца поливаешь? Ты про мать подумал? Она у тебя приличная женщина, живописью занимается. Я сама видела!

— Все вы, богатые, миром одним мазаны, папку в тюрьму, а сам на его кресло? На место генерального!

— И дед, главное, у него в Думе!

На всеобщее обозрение вытаскивается информация о моих ночных гонках, прилюдно считается доход и количество квартир. Осуждается наличие сразу нескольких машин. Сопоставляются фотографии, и вдруг обнаруживается, что одна из девушек была моей, потом стала отцовской.

Кто-то смеется, кто-то измывается, другие охают и машут кулаками. Все это тошнотворно, отвратительно и гнусно. Слушать невыносимо, как и являться частью всего этого.

В какой-то момент мне становится все равно на то, что они говорят. Их лица сливаются в кучу, слова — в интершум. И единственное, что меня волнует, — бледная как смерть Иванка. Ей тоже тошно. Мне хочется заткнуть всем рты, вырубить с ноги визгливого депутата, который наверняка сам любит развлекаться с молоденькими девушками в бане, а теперь строит из себя святую невинность и визжит громче остальных.

Мы похожи на собачек в цирке и муравьев на соответствующей ферме. Я уже и не спорю, глядя на часы и надеясь, что все это скоро закончится.

Осуждение, осуждение, осуждение. Все орут, перебивая друг друга. Мне даже смотреть по телевизору это всегда было противно, не то, что участвовать. Но это все ради них. Ради Иванки и сына.

Выходим мы оттуда полностью раздавленные и уничтоженные.

В темноте переходов студии я вдруг нервно прижимаю Иванку к себе. Чувствую, ее трясет. Она будто пустая, осталась одна оболочка. Я обнимаю ее крепче и, зажмурившись, глажу по спине.

— Все закончилось. Все уже позади.

По дороге в гостиницу девчонки плачут. Искренне, навзрыд, все вместе. Пытаюсь поддержать, уговаривая, что это нужно для дела и что мы поступили правильно. Но, по большому счету, им все равно.

Я селю каждую в отдельный номер, чтобы они отвлеклись и не испытывали дискомфорта, общаясь.

Дверь в комнату Иванки приоткрыта. Слышен ее голос, она не плачет. Кажется, разговаривает по скайпу. По ту сторону экрана возмущается Игорек. Добропорядочный доктор волнуется, называя все, что мы сделали, совершенно глупой и недальновидной идеей! Мажорским, то есть моим, маразмом.

— Почему ты меня, своего мужчину, не слушаешь? Почему потакаешь богатому хмырю? Он тебе кто вообще?

— Он отец Василия.

— Отец это тот, кто вырастил. А он Ваську не растил. Он шлялся. Я вас ему не отдам, слышишь меня?

— Василия бы забрали, — говорит она тусклым голосом.

— Кто?! — продолжает на высоких тонах. — Ты хорошая мать, Иванка, у тебя работа есть и съемное жилье, ты алкашка, что ли?

— Ты недооцениваешь опасность!

— Он просто дурит тебе голову, чтобы разрушить наши с тобой отношения. У меня подряд три плановые операции, а так я бы ни за что тебя не оставил и, конечно же, поехал бы с тобой, раз уж ты хотела в этом участвовать. Ты же знаешь, как я сильно люблю тебя.

Дальше слушать невыносимо. И я отхожу, возвращаясь в свой номер.

Как же круто все меняется. Раньше я бы ввалился в ее номер, стал доказывать, что я круче, чем он. А теперь вот уступаю. И так дров наломал, жизнь ей испоганив. Так понимаю, что с родителями своими, праведниками, она тоже по моей милости не общается. Не простили они ей внебрачного ребенка.

Мне бы убедиться, что с ней и сыном все в порядке. И все. Больше в ее жизнь не полезу. Материально помогать стану, куплю жилье в благополучном районе, садик выберем частный с положительными отзывами. Надеюсь, удастся мне с моим бизнесом разобраться, стану помогать. Так, как сейчас, она, конечно же, жить не будет. Думаю, пойдут еще мои теплицы в гору. Как раз сегодня Долматов звонил, вроде все пока получается.

По дороге домой мы в пятером почти не общаемся. Каждый чувствует себя опустошенным и размазанным по стенке. Оно и понятно, не каждый день на тебя ведро дерьма выливают.

— Когда выйдет программа, от тебя отвернется вся семья, — тихо шепчет Иванка, глядя в иллюминатор.

— Зато опальному деду будет уже не до Василия.

— Почему ты мне не поверил?

— Потому что судил по своему окружению. Ревновал, злился, ненавидел. Был легкомысленным и глупым. Не представлял, к чему это приведет в итоге.

Иванка ко мне так и не поворачивается. Мы снова молчим, тяжело переживая произошедшее.

Едва выйдя в эфир, передача сразу имеет эффект разорвавшейся бомбы. Телефон накаляется до предела, ко мне в офис прибегает мать, и даже сестра возвращается с отдыха досрочно. Они считают меня предателем, повторяя, что все это неправда. Приходит дед, осуждая подобное поведение. Он зол, беспокоится о своей репутации. Не понимает, почему я просто не отдал отца ему на растерзание.

А я ни с кем не объясняюсь и просто жду. Молча жду. Все, что меня сейчас волнует, — чтобы все наши жертвы оказались не зря.

Спустя какое-то время на отца заводят уголовное дело. В связи с шумихой в полицию начинают обращаться с заявлениями девушки, отказавшие мне изначально. Дело вызывает широкий общественный резонанс. Похождения моего отца активно обсуждаются даже людьми, далекими в повседневной жизни от подобных тем. Формируются условные «лагеря» сторонников и противников каждой стороны конфликта, эти «лагеря» спорят между собой, пытаясь отстоять свою точку зрения. Становится очевидно: в связи с большим количеством эпизодов отцу грозит от восьми до тринадцати лет лишения свободы.