Глава 17

Иванка

Мое самочувствие стало намного лучше. И все благодаря тому, что мне теперь не нужно так много работать.

Я открываю дверь и захожу в квартиру. Вещей у нас немного, но нужно где-то достать коробок и собрать все необходимое, потому что скоро мы переезжаем.

— Мама! — С визгом восторга подбегает ко мне Василий.

Я тут же подхватываю его на руки и крепко-крепко прижимаю к себе. Обожаю Васькин запах, он такой родной и, как у всех деток, немного молочный. Удерживая сынишку на руках, щекочу его. Ничего не могу с собой поделать. Этот задорный звук для меня слаще меда.

— Как же хорошо, что мама стала приходить домой рано. — Выходит в коридор Машка, приветливо улыбаясь и стряхивая с рук муку.

Василий тоже испачкан, я перекладываю его на другую руку, и вместе мы идем на кухню.

— Ушла сегодня ровно в семнадцать тридцать, как порядочная.

— И вчера, и позавчера, — подтверждает Машка.

Иду на кухню, к плите, очень хочется есть.

— Ага. — Свободной рукой приподнимаю крышку и заглядываю в кастрюлю с бурлящим борщом. — Больше никаких переработок.

Поворачиваю голову к сыну, и мы забавно тремся носиками. Василий снова заливисто хихикает. Мой сладкий, любимый, родной мальчик. Нет ничего важнее моего сына.

— Буду больше проводить времени с Васькой, — задорно чеканю, — чтобы он не забывал, кто его мама. О! У меня же для тебя есть небольшой сувенир, дядя Дима передал.

Машка хитро улыбается.

— Тебе увеличили зарплату?

Ставлю сына на пол, ухожу, а вернувшись, отдаю сыну пакет, и тот убегает в комнату. Машка, не переставая, смотрит на меня. Мне неловко об этом говорить, но Дима выдал нам с Василием одну из своих золотых карт. Себе, естественно, я ничего на эти деньги не покупаю. Только Василию. Зато отпала нужда в ночных переводах и переработках. Вначале я отказывалась, но потом поняла, что так смогу лучше кормить его: покупать больше фруктов, более дорогие качественные продукты.

— Шутница ты, Машка. Знаешь ведь все. Мне и так неудобно.

— Неудобно с женой спать, когда дети на соседа похожи, а Дима — отец Василия, и его помощь — это естественно.

— Я же совсем забыла рассказать, — спохватившись, — мы ездили к нотариусу. То есть вначале в банк, потом к нотариусу и еще в одну контору…

— Охренеть! — Падает Машка на стул, кусая губу. — Сделал-таки все, что обещал? Иванка — хозяйка огромной квартиры в центре и молчит.

— Не я, а Василий. Это все для сына. Просто у нас тут тараканы ползают и плесень на потолке. Диме это не нравится. Он считает, что так ребенок может заработать астму.

— И он прав.

— Все равно мне неудобно и как-то не по себе.

— Ивааанка, — повторяет Машка, — неудобно в почтовом ящике спать: ноги высовываются и дует. А это все естественная забота отца о своем сыне.

Вздыхаю, пожимая плечами.

— А еще он вздумал, чтобы я пошла учиться на права, и потом он купит нам с Василием машину, чтобы я могла возить его на разные секции.

— Классный он, да? — скалится Машка.

— Да ну тебя.

Чувствую, как начинают пылать щеки. Сердце болезненно дергается и колотится, не камень ведь — живое. Ничего с ним не могу поделать.

— Изначально он вообще предлагал водителя, но это для меня просто за гранью.

— Придется учить знаки, — подшучивает Машка.

— Не знаю. — Сажусь рядом с ней на стул, опускаю голову на плечо. — Мне как-то неуютно оттого, что стоит мне заикнуться, и он тут же решает проблему.

— Вот так рожай от мажора. И проснешься в огромной квартире с опоясывающим ее балконом. Ужас просто!

Смеемся.

— Только никак не могу понять, откуда он узнал.

Машка аккуратно отодвигается и встает.

— Я пойду гладить, целая гора накопилась. Василию надо глаженое, маленький ведь еще, хватит того, что все с пола в рот тянет.

Резкая смена темы разговора мне не нравится. Вообще-то я и раньше подозревала подругу, но теперь, когда задала прямой вопрос, почти уверена.

— Машка!? — кричу ей вслед.

— Кроме глажки, еще и стирка, и потом надо позаниматься с Василием, у нас по плану логопедические упражнения, очень сложные и замысловатые. Мы же не хотим, чтобы наш мужик картавил или шепелявил?

— Нет, не может быть. Это ты ему написала.

Догоняю я ее в комнате, где на полу, вытряхнув конструктор из коробки, копается в ярких квадратиках Васька.

Машка смотрит на меня, кривится. Почти что плачет.

— Ну прости меня! Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — складывает руки в молитвенном жесте.

А мне хочется ей вмазать, я пытаюсь до нее добраться, но она убегает. Ее спасает только то, что она самый близкий мне человек после Василия. Вот же засранка.

— Ты просто сдала ему нас с Василием, как тару в гребаный приемный пункт!

— Ну разве плохо? — Перепрыгивает Машка кресло, прячась за штору, толкая на меня вешалку. — Посмотри, как много всего хорошего случилось!

— Я с тобой в жизни разговаривать не буду! Предательница, ты должна быть на моей стороне. — Плюнув, ухожу в ванную комнату и, хлопнув дверью, закрываюсь внутри.

Хочется злиться и ненавидеть подругу, но никак не получается. Благодаря Диминой помощи я больше сплю, пропали головные боли и синяки под глазами, я стала менее раздражительной. Перестала глотать обезболивающие. А еще у меня появился блеск в глазах.

— Иванка, я хотела как лучше. — Скребется Машка в дверь. — Ты одна все тянула. А ему куда эти деньги, как не ребенку своему?!

— Его отец чуть не сбил меня машиной, а Дима бросил нас.

— Его отец придурок был, придурком останется и таким же помрет, а Димка Василию родной, к тому же он хороший человек, в чем мы успели убедиться. Ну разве хуже стало? — бухтит она через дверь. — Посмотри, ты больше не похожа на загнанную лошадь, у тебя есть квартира, скоро будут права и машина. А еще не надо выбирать между зимними ботинками малому и комбинезоном. Заметь, все это совершенно законно.

Открываю дверь в ванную, Машка, опустив голову, идет ко мне, тычется лбом в плечо.

— Надо сказать сыну, кто его отец. — Позволяю подруге закинуть мои руки ей на плечи. Против своей воли обнимаю ее.

— Надо, Иванка, но Красинский должен присутствовать при этом.

— Конечно.

Руки невольно дрожат, Машка шмыгает носом, а я обнимаю ее по-настоящему.

Иванка

— Я повторю свой вопрос: разве стало хуже? — интересуется Машка, а я отчаянно жую свою нижнюю губу.

Стало! Еще как стало. Но совсем в другом плане. Об этом я не могу рассказать даже Машке. Стыдно.

Не получается у нас с Игорем. Мы с каждым днем все сильнее отдаляемся друг от друга. Не знаю, в Диме дело, или просто прошел тот период жизни, когда я остро нуждалась в поддержке доктора. Но мне ужасно стыдно перед ним за то, что его чувства никуда не делись, а мои постоянно просачиваются, редея. И наши с ним отношения словно песок, исчезающий между пальцев. Игорь не делает ничего плохого, просто мне все больше становится «никак» рядом с ним. Он ходит как в воду опущенный, раздражается.

А я ловлю себя на мысли, что все чаще жду, когда к Василию придет Дима. Сомнения никуда не делись, я бесконечно обдумываю ситуацию, в которой оказалась. Мой парень, к которому я очевидно остыла, и отец моего ребенка, рядом с которым я таю, как снег в апреле. Особенно, когда он сверлит меня своим темным взглядом. Все это так нелепо и запутанно.

Бывает, встречусь с ним глазами, и словно током по оголенным нервам бьет. Только ведь он уже один раз нас с Васей оставил. С этим как быть? А вдруг опять? Боязно. А Игорь домашний, спокойный, уравновешенный, заботливый. Все плюсы в его сторону. Только вот почему-то свидания с ним все больше напоминают повинность. Я уже и не помню, когда в последний раз у нас была близость — месяца два назад, наверное. Вот как Дима вернулся, и началась вся эта катавасия с его отцом, так мы больше и не спали. И я благодарна, что Игорек понимает и ни на чем таком не настаивает, потому что все это время я нахожусь в полном раздрае и смятении.

Телефонный звонок прерывает мои размышления, заставляя встрепенуться.

— Иваночка, милая, — слышится голос матери Игоря в трубке, и меня снова обдает мощной струей стыда, в щепки разнося покой и мир в моей душе.

Они — родители Игоря — такие хорошие.

— Милая, мы купили для Василия муравьиную ферму. Денег кучу отдали, но ему так нравились подобные штуки по телевизору! Ждем вас в гости, чтобы запустить букашек на арену.

Сердце тут же щемит от очередного приступа неловкости и угрызений совести. Родители Игоря воспринимают нас с Васей частью семьи.

А я больше не хочу их сына. И сколько ни уговариваю себя, не могу относиться к нему с нежностью и трепетом, как прежде. Но, с другой стороны, эти замечательные люди достойны невестки, обожающей их талантливого доктора. А не врушки, млеющей от предателя, когда-то сбежавшего от собственного наследника.

И ведь были же ненависть и боль. Только вот стоило Диме помочь нам, сделать несколько благородных поступков и все — обида испарилась. И теперь, что бы «умная» Иванка ни делала, куда бы ни ходила, все равно перед глазами стоит его жгучий взгляд.

У Игоря очень хорошая семья, принимающая и любящая нас с Василием, в связи с этим, как не вспомнить другую бабушку. Мамочку Димы, давшую недавно интервью одному очень известному глянцевому изданию. В нем «наша» бабушка назвала меня мерзавкой и охотницей за деньгами, опоившей ее сына менструальными выделениями (причем это прям выдержка из журнала) и заставившей бедного парня оклеветать собственного отца. И вот заботливым родителям Игоря, принявшим и полюбившим нас, предстоит узнать о моем бесстыдном равнодушии к их сыну.

Я просто не могу их так сильно ранить… Я с ума от этого схожу.

Совесть терроризирует меня и днем и ночью, не давая жить спокойно. Столько разных эмоций беснуется внутри. А Игорь как чувствует: избегает серьезного разговора, напросившись на конференцию на две недели, словно дает мне время перебеситься и успокоиться. Ждет, что все уляжется само собой и будет как прежде.

Да и Дима теперь ведет себя иначе. Переменился, стал рассудительнее, спокойнее и взрослее. Не каждый человек с легкостью переживет подобную семейную драму, конечно, все это оставило на нем отпечаток. Он больше не лезет ко мне, не настаивает на наших с ним отношениях. При этом к сыну приезжает с завидной регулярностью. И вот это вот его равнодушие меня странным образом цепляет. Когда я знаю, что Дима заедет к нам, я все бросаю и начинаю готовиться, хоть и ругаю себя за это по чем свет.

Я очень за него переживаю: он остался совершенно один, и друзья, и родственники от него отвернулись. Но и ко мне он больше не тянется. А я ведь знаю, что такое одиночество. У меня была Машка, а у Димы, кажется, вообще никого, кроме сотрудников его фирмы.

Как подумаю об этом, в душе разливается щемящая нежность. Он приходит, и хочется рядом быть, расспросить обо всем, поддержать, показав, что ему есть на кого опереться. Но он молчит, общаясь только с сыном.

Это затишье в Диме убивает меня. От моих попыток угостить его кофе, он всячески отказывается. А ведь еще совсем недавно жарко смотрел… Так смотрел — внутри горело, аж сердце переворачивалось. А теперь — ничего. Бескрайняя ледяная пустыня.

Никаких шажочков в мою сторону. Даже самых крохотных. И все мне теперь не то, и не так, и не заставишь же, если у него внутри перегорело. А недавно он меня и вовсе убил подслушанным их с подругой разговором.

«Ты, Маш, им с Игорем намекни, что им лучше расписаться. Потому что отец мой хоть и в ИВС суда дожидается, но колесо соцслужбы и опеки успел толкнуть. И замужняя женщина все же лучше матери-одиночки. Я такое сказать ей не могу, сама понимаешь.»

А ведь он знал, что я дома! Что я могу вот этот вот услышать!

Я в тень комнаты отступила, а он ушел. И меня такое зло взяло! Меня совет его любезный прям взбесил. И пусть изначально я этого и хотела: чтобы он оставил меня в покое, чтобы жила я хорошо и весело с Игорем. Чтобы помог и исчез из нашей жизни. Вот только от слов его целая буря разыгралась, разрушая все внутри, мертвым камнем и сухим песком засыпая.

Теперь и денег в достатке, и квартира своя огромная. Только чего-то все равно не хватает. И когда стало понятно, что ребенка у меня не отнимут, все это пошло, полезло нестерпимой тоской.

Дима приходит, играет с Васей, иногда забирает его в парк или в «Планету развлечений» и при этом выглядит спокойным, будто и вправду вычеркнул меня из своей жизни.

В общем, после подслушанных слов о моей с Игорем свадьбе, я окончательно взбесилась. Шкаф кухонный открыла и новый чайный сервиз, подаренный Катькой мне на день рождения, вдребезги разбила.

Полегчало, но ненадолго.

Иванка

Собирая фрагменты разбитого сервиза, я отчаянно машу веником, понимая, что если человек тебе дорог, то его нужно отпустить, а не травмировать ложью.

Ну не люблю я его и только эгоистично удерживаю рядом с собой по соображениям совести, а ведь он тоже несчастен. Он обманывается.

Сам недавно поделился, что так переживал и думал обо мне, что не выспался и наделал ошибок, его едва из операционной не выгнали. А ведь от него зависит жизнь и будущее других людей. Ему покой нужен и комфортное существование.

Кто сказал, что бросать кого-то легко? Что делать больно другому — это прям безобидное мероприятие. Было бы гораздо проще, если бы Игорь встретил кого-то другого, изменил мне, увлекся, сделался счастливым человеком.

Но он хороший, заботливый, милый, он мне родной.

Присев на табуретку с веником в руках, я почти не слышу крика Машки по поводу сервиза. Ну разбила и разбила, тут дела пострашнее решаются. Я не имею права портить ему жизнь своей тухлой физиономией. Нельзя выбирать спутника по принципу удобства или комфорта, будто бы мебель в гигантском супермаркете.

Игоря я встречаю на вокзале, он практически выпрыгивает из поезда и, закинув сумку на плечо, идет прямо ко мне. Глаза горят, волосы растрепаны, по всему видно, что заметив меня, он аж засиял от удовольствия. Мой парень скучал по мне, а я по нему — нет.

Ну какая же я все-таки гадкая. Говорят же, что стерпится-слюбится, но нам почему-то не повезло. Помню, как он поддерживал меня, как укачивал Ваську перед сном, когда тот болел и не мог уснуть. Как помогал мыть ребенка. Как носил пакеты из магазина, как забирал меня после работы и долго целовал, расспрашивая, как прошел день. Как укрывал одеялом, когда от усталости я вырубалась прямо на диване. Как чистил картошку и при этом превращал вроде бы скучное занятие в увлекательную игру, закидывая готовую в миску с водой и веселя тем самым Ваську. Как, краснея и очень нервничая, впервые признался в любви. Как засмущался и не мог оторвать глаз, увидев меня без одежды.

Но сейчас я собираюсь все испортить.

— У меня сразу две новости, солнышко. — Чмокнув в губы, разворачивает меня в сторону выхода в город и кладет руку на плечо. — Я там, на конференции, так поднатаскался в витреоретинальной хирургии. Ну помнишь, я тебе рассказывал. Это когда на глубоких структурах оперируют. Так вот, меня босс, посмотрев мой видеоотчет, решил поставить на эту тему в одиночку. Я буду главным, представляешь? А еще меня, возможно, отправят в Америку, но это через годик-полтора, но от восторга аж руки гудят. А вторая новость — мне, скорее всего, повысят оклад. Ну ты, вообще, как?

Мы уже вышли из здания вокзала, добрались до стоянки, он открыл мне дверь своей «лады», усадил на переднее.

— Проблем по Васькиному вопросу больше не было? Уладили все?

Я опускаю голову, пристегиваю себя ремнем. Он такой счастливый, а я сейчас его брошу. Это ужасно. Но ведь в отношениях должна быть честность, открытость. А я утаиваю от него то, что испытываю. Да я даже насчет квартиры не могу признаться.

Решаюсь, поворачиваюсь к нему. Он чувствует мое волнение и нарочно не заводит мотор. Ждет.

Его глаза светлые, в них есть что-то доброе и чистое. Они такие лучистые и светятся заботой. Мне нравится в них смотреть, пропитываясь этой добротой. Вот только сердце не дергается, стремясь к хитрым гимнастическим трюкам и леденящим кровь подвигам. Оно стучит ровно, а так не должно быть.

— Я думаю, что нам лучше расстаться.

Он громко выпускает из легких воздух, отворачивается, берется за руль, сжимает его пальцами, скрипит кожей. Взгляд бегает по панели. Такое ощущение, что он изображал радость и счастье, делал вид, что все хорошо, а теперь я содрала с него маску и карнавальный костюм. И Игорь остался совершенно голым посреди толпы. А я еще и вытолкала его в центр. Он как будто подсознательно боялся этого момента.

— Таки поимел тебя мажорчик, да?

Мне хочется умолять его, чтобы он не устраивал разборок, не спрашивал, почему, не скандалил. Но теперь очевидно, что все, что было до этого — напускное, и он просто не знал, как меня удержать.

— Между мной и Димой ничего не было и нет. Я бы никогда не стала тебе изменять, — шепчу я сбивчиво и очень быстро.

— Ты к нему хочешь, но совесть не позволяет за спиной? Думаешь, я дурак и не видел, как этот полупокер держал тебя за ручку во время шоу? Как этот бобер буржуйный смотрел на тебя и пускал слюни. — Бьет он ладонью по клаксону, заставляя меня вздрогнуть.

— Игорь, родной мой, хороший, я просто не могу дать тебе столько же, столько ты мне, просто не могу. А в отношениях так не должно быть. Ты для меня очень важный человек, я никогда не забуду все, что ты для меня сделал.

Между нами возникает пауза. Он как будто ищет выход, хватается за надежду, но ее нет.

— Для меня ты идеальная. Ты не представляешь, что вы с Васькой значите для меня, — он зло сжимает зубы, трясет головой. — Я же всю душу вам наизнанку… Уходи.

— Я не знаю, как тебе объяснить, — я почти плачу, — чтобы не сделать еще больнее.

— Ты просто променяла все, что у нас было, на смазливую рожу и деньги.

— Нет.

— Ты глупая.

— Игорь, так будет честнее по отношению к нам обоим, ты встретишь человека, который будет любить тебя так же, как ты его, — я бормочу, но Игорь меня не слышит.

— Моя мать! — повышает он голос, мне кажется его глаза сверкают так, будто он сейчас заплачет. — Моя мать считает Василия своим внуком! — Он поднимает палец вверх, машет им перед моим лицом, тычет мне в грудь.

Становится физически плохо. Я сворачиваюсь в комок, сгорбившись на сиденье. Я очень хочу общаться и дальше с Игорем и его замечательной семьей, оставить его в жизни, дружить с ним. Мне правда интересно, как далеко он поднимется по карьерной лестнице. Я хочу аплодировать ему на медицинском семинаре, разделить с ним минуты славы, я хочу видеть, как он счастлив и улыбается. Я с удовольствием пущу букашек на муравьиную ферму и выберу подарок для его матери на юбилей.

Но я не испытываю к нему страсти.

А мне, оказывается, она очень нужна.

— Прости меня, пожалуйста.

Очень хочется плакать, потому что очень больно делать другому больно.

— Уходи! — повторяет Игорь. — Убирайся из моей машины!

И я слушаюсь: рывком отстегиваю ремень, выскальзываю на улицу. Не до конца закрываю дверь, и он дергает ее, нервно и громко захлопывая.

— Прости меня!

Все, что мне остается, — это перекрикивать рев глушителя и дышать токсичными выхлопными газами.