Глава 11

* * *

Я проспала почти до полудня. Вырубилась, словно не отдыхала много недель, а когда проснулась, Ветра рядом не было.

Он оставил мне на прикроватной тумбочке незапечатанное письмо в розовом конверте с надписью «Моей Белоснежке».

Я повертела его в руках и бросила на пол. На бёдрах застыли следы крови и спермы. А в душе была такая мрачная пустота, что жить не хотелось. И не жить я тоже не могла.

Нельзя было застыть в одной точке, обрасти прочным панцирем и погрузиться в сон. Чтобы когда я проснусь, увидеть: всё прошло. Мне больше не больно. Мне всё равно.

Первый раз, первый секс, первая большая любовь. Всё это обернулось красивым фантиком, внутри которого оказалась гнилая суть. Если бы можно было остановить время, я бы согласилась на это даже ценой оставшейся жизни. Быть нигде. И ничьей.

И даже не быть, потому что «не быть» означает « не чувствовать боли». И эти мысли вертелись по кругу, как заевшая пластина, и я не могла отвязаться от них, надо было прожить, прожевать свою боль, продышать её.

В ванне я мылась целый час. Набрала горячую воду и сидела, пока кожа не раскраснелась, и я не почувствовала, что снова оживаю. Тёрла мочалкой живот и бёдра, смывала пену, чтобы потом опять намылить мочалку и начать всё сначала. В итоге расплакалась.

Мне было жалко себя. Вначале я всё хотела найти ответ на вопрос «почему так случилось именно со мной?», но потом поняла, что сама виновата не менее Ветра. Я позволила ему думать, что принадлежу мужу полностью. Он припугнул меня раз, и я покорно побежала следом.

Ветер диктовал условия, а я соглашалась. Нет, конечно, не сразу, пыталась сопротивляться, но в душе знала, что боюсь его потерять. Верила, что любит. И думала, что нашла такую любовь, о которой пишут в романах. И он меня предал. Смял и отбросил прочь, будто я кукла.

Низ живота всё ещё болел, мне хотелось бы отмотать время назад. Я бы во всём призналась, может, даже упала на колени, лишь бы первый раз был не таким. Жестоким и животным.

Наконец, я выбралась из ванны и добралась до постели. Пока купалась, кто-то сменил бельё, на нём больше не было видно следов моей борьбы и поражения.

Розовая простыня уступила место белокипенному белью. Разодранное платье тоже исчезло, а конверт с письмом Ветра внутри аккуратно лежал на прикроватной тумбочке.

Я не хотела его читать. Подумаешь, написал извинения и думает, что всё можно забыть! Ветер не любил писать письма. Совсем не любил, значит, меня ожидают в лучшем случае три строчки. Мол, извини, но ты сама виновата.

Виновата, но наказания не заслужила. По крайней мере, не такого.

Я и сама не заметила, как в раздумьях, взяла конверт в руки и заглянула внутрь. Это было настоящее письмо! Написанное мелким почерком, почти без наклона, оно дышало эмоциями, в которые мне было любопытно окунуться.

Не для того, что простить. Не всё допустимо прощать, но для того чтобы попытаться понять, двигало ли Ветром одно лишь желание причинить боль. И есть ли в его душе любовь-жалость. А не только любовь-похоть.

Я пробежала глазами несколько строчек и посмотрела на дверь, словно опасалась, что сейчас кто-то войдёт и застанет меня за чтением. Глупо, я ведь в своём доме!

«Ты думаешь, что ненавидишь меня, – начиналось письмо безо всякого обращения. Как мысль, оборванная на средине. Или продолжение диалога, что человек вёл сам с собой и вот теперь решил часть мыслей доверить бумаге. – Ты думаешь, что не заслужила вот этого.

Я должен был всё понять и простить безусловно. А ты бы продолжила обманывать меня и делать вид, что тоже хочешь ребёнка.

Зачем ты вышла за меня замуж? Может, и не за меня, а за деньги? Тогда я готов оплатить твои услуги по вынашиванию ребёнка. Моего, разумеется. Или ты не готова к ребёнку сейчас?

Но ведь до свадьбы я много раз говорил о своих планах. Ты же не возразила ни разу! А теперь ты— хорошая, а я – плохой. Ты – жертва, а я – палач! – Последняя фраза была перечёркнута—

Значит так, сегодня ты отдыхаешь, я не стану тебя тревожить. А завтра идём к врачу. Подумай, в качестве кого ты хочешь остаться: жены или суррогатной матери. Я приму любоё твоё решение. – Слово «любое» тоже было зачёркнуто один раз. —

Спроси у Людмилы или ещё кого, я приготовил тебе библиотеку. Те самые французские романтики девятнадцатого века, о которых ты явно лучшего мнения, чем обо мне. Ничего, переживём и это.

Не скучай. И всё же даже твоя ложь не вытравила моей любви».

 Перечитала ещё раз. А потом ещё. Искала в душе ненависть, что помогала пережить насилие, но Ветер внезапно отобрал у меня и её. Осталось лишь опустошение.

Порвать бы его послание и выкинуть в окно. Ветер развеет мысли Ветра. Моего Ветра, которому я хотела принадлежать так сильно, что сама во время свиданий просила лишить меня ставшей ненужной более невинности. Потому что нашла свою любовь, своё Божество, и готова была на жертвоприношение.

Что ж, вчера оно состоялось. Бойся своих желаний! Я была неспособна сейчас принимать решения! Да и выбора Ветер мне не предоставил. Он ясно дал понять, что не отпустит.

Как бы хотелось лечь в постель и снова заснуть! Но для этого пришлось бы звать слуг. У меня был внутренний номер любого из них, но я не хотела никого видеть.

Интересно, когда кто-то менял бельё, что подумал? Наверное, что двое провели жаркое свидание и от нетерпения разорвали одежду. Или слуги в этом доме привыкли к подобному?

Я любила читать романы о любви и была доброй, милой, наивной девочкой. Мечтала об уважении и тихой любви в браке, но не учла, что с таким пылким, авторитарным и безжалостным человеком, как мой муж, это мало осуществимо.

До замужества я зачитывалась историями чужой любви. Она там бывала разной: и страстной, удушливой, всепрощающей. Но не такой, как у нас. Хотелось бы потерять память и не помнить о том, что со мной сделал Ветер.

Я потянулась к сумочке, где спрятала таблетки. Как считала, хорошо спрятала. Не поленилась и аккуратно разрезала подкладку, чтобы сделать тайник. И лепила на это место бантик.

Когда надо, доставала блистер и пила по одной, чтобы снова спрятать начатую пачку. Успела выпить всего две, сегодня должна была быть третья. Но таблеток в сумке не оказалось!

Я вытряхнула всё содержимое, вспорола подкладку, но это ни капельки не помогло. Когда же Ветер успел меня обыскать? Или это не он, а та, что приходила убираться? Лариса или Яна?

Голова разболелась ещё сильнее, чем прежде. Мне вдруг захотелось устроить скандал! Собрать всех слуг внизу в гостиной и заставить ответить за эту пропажу! Однако стоило представить, с какими ухмылками они станут на меня смотреть, настрой пропал.

Остался страх. Я набрала на сотовом номер отца. К счастью, телефона Ветер меня не лишил.

– Что случилось, Злата? – спросил он обеспокоенным тоном.

– Забери меня отсюда,  – выдохнула я и начал всхлипывать. Пусть всё закончится! – Я хочу домой.

– Он тебя избил?

Голос отца звучал настороженно и сухо.

– Говори же!

– Нет! Он меня изнасиловал. И сделает это снова!

– Как это? Ты же замужем!

– Заставил меня заниматься с ним сексом без согласия! Вот как! – выпалила я, чувствуя, что схожу с ума.

Отец молчал, а потом резко высказался:

– Ты понимаешь, о чём говоришь? Синяки у тебя есть? Нет, ну и как ты что докажешь? Я тебя знаю, сейчас ты говоришь в сердцах, а завтра запоёшь по-другому. Вы поссорились?

– Забери меня. Просто забери!

– Пойми, Злата, ни один мужик не захочет, чтобы его жена туда-сюда моталась. Если решила, то, конечно, заберу. Но это будет развод. Нечего, как собачонка, бегать туда-сюда!

По голосу я слышала, что отец начал злиться. Он очень меня любил, но ещё в прошлый визит, когда после свадьбы Ветер привёз меня домой, высказал своё отношение к подобным «заходам».

– Это твой дом, но не смей матери нервы мотать! Она в прошлый раз ночей не спала, всё думала, как там у вас наладилось. Ты приедешь на пару дней, а потом снова к мужу. Помиритесь, а мне мать отпаивать валерианой! Совсем её не жалко? Привыкла только о себе думать? Нет уж, прости, Злата, ты выросла, так пора взрослеть. Если решила разводиться, то я приеду и заберу тебя. Но только попробуй вернуться к мужу, больше можешь мне не звонить никогда! Так что решила? Готова развестись? Или решила мужа помучить? Так ты прекращай это!

– Прости, что позвонила! – закричала я в трубку и нажала отбой.

Нет, надо успокоиться. Надо. Ветер не отпустит меня, он уже всё сказал. Зря я звонила отцу, не надо его впутывать.

* * *

– Как твоя жена? – спросил отец, когда мы сидели в офисе.

Секретарша, грудастая и губастая блондинка, унесла папки с документами. Дела были окончены, и отец решил осведомиться о моей семейной жизни.

– Осваивается, – уклончиво ответил я, с удовольствием подумав о том, что через час увижу Белоснежку.

С нашей последней встречи прошли только сутки, а я уже по ней скучал. До ломоты в паху, до болезненного желания сгрести в объятия и прижать к себе. Запустить руки в  шелковистые волосы и, глядя в глаза, насадить на член.

Моя одержимость только выросла после того раза. Не сказать чтобы я чувствовал вину. В письме, которое я написал со скрипом, но после, когда прочёл, стало легче, в том письме я уже всё объяснил.

Я бы хотел, чтобы Белоснежка поняла меня правильно и перестала играть в невинную жертву. Я бы желал, чтобы она платила по своим долгам, а я буду платить по своим.

Но это лишь касается нас двоих. И больше никого.

– Я сам разберусь со своей женой, – отвечал я на все расспросы отца, когда он снова заводил речь о моей женщине. И он замолкал, только хмурился и кивал.

Вернулся я в тот день чуть позже, чем рассчитывал. Нам было назначено к врачу через час, так что мы вполне успевали.

Моя драгоценная тихо сидела наверху. Я поднимался по лестнице, чувствуя себя драконом, влекомым к сокровищнице. Да так сильно, что все прочие мысли отходили на второй план.

Наверное, сейчас она будет плакать. Но я всегда знаю, как сделать так, чтобы слёзы женщины высохли, а взгляд стал беззащитно-мягким.

Я постучал в дверь и сразу вошёл, не дав ей время надеть маску. Я хотел видеть её истинные эмоции, знал, что в глазах прочитаю не только страх. Конечно, она ждала меня.

 Белоснежка сидела у окна и читала книгу. Она сразу обернулась и захлопнула книгу, отложив её в сторону. Я видел, как напряжена спина, чувствовал, что моя женщина-девочка обижена.

– Как ты? – спросил я, закрыв дверь. Никто не войдёт, пока я здесь. Слуги в моём доме вышколены и знают правила.

– Нормально. Для жертвы насилия.

– Как много пафоса! Тебе не идёт.

Я мог бы подойти ближе и заставить взглянуть в глаза. Но не хотел пугать больше, чем есть, поэтому описал большой полукруг и остановился на расстоянии пяти шагов.

Повернулся спиной, давая время собраться с мыслями, сделав вид, что рассматриваю картину на стене. Пастораль, выдуманная страна Аркадия, где прелестные пастушки играют с овечками и ждут милых пастушков. Но волк всегда где-то рядом. Просто пока они его не видят.

– Что ты решила? Ты ведь прочла моё письмо?

Я специально не смотрел ей в лицо, чтобы не смутить и не заставить сказать то, о чём она потом пожалеет. Мог бы сделать так, чтобы Белоснежка дала нужный мне ответ, а потом бы упрекал, что за язык её никто не тянул, но я этого не хотел.

Правда лучше. Пусть я услышу сейчас её настоящие мысли. О настоящих чувствах. Если она ещё это не поняла, то поймёт позже: мне важно знать, что хочет она. Не только я.

 Другое дело, что я не собираюсь поступаться своими желаниями.

– Ты любишь меня? Или тебе всё равно, кто родит ребёнка? – спросила она робко, и её интонация тронула меня до глубины души.

Я обернулся и в два шага оказался рядом. Обхватил  голову, вдохнул аромат волос и заглянул в глаза.

– Ты ведь говорил, что не обидишь меня.

– Не обижу. И ты не обижай, – шептал я, целуя её губы. Они пахли  горьким шоколадом, но на вкус были солоны, как море.

Белоснежка молча плакала, когда я легонько коснулся её губ. Сначала она не желала пускать меня внутрь, упрямо стискивая зубы, но вскоре, поддавшись нежным ласкам, сдалась.

Прижалась, дрожа, обняла за плечи и обмякла, как лоза, обвившая могучий дуб. Мы целовались уже по-взрослому, пили дыхание друг друга, я гладил её спину, прикрытую тонкой тканью светлого платья.

Она была похожа на неземное существо, испуганную нимфу, застигнутую врасплох бородатым старым сатиром. Белоснежка не зря рассказывала мне свои грустные сказки, почерпнутые из книг.

Она думала, что я не слушаю, что мне не интересно, но я запомнил всё, потому что это помогало мне лучше понять ту женщину, которую я выбрал себе в жёны. И от которой не собирался так просто отказываться.

– Пожалуйста, не надо, – шептала она, продолжая всхлипывать, когда я подсадил её на подоконник и задрал летящую юбку, созданную для того, чтобы удобнее раздвигать ноги и трахаться.

– Не сейчас, – постанывала она, выгибаясь в моих объятиях и уклоняясь от поцелуев.

Наша страсть, а я видел и чувствовал, что она разделяет моё желание. Тонкая ткань трусиков промокла, а плоть её лона вздрагивает от моих нежных прикосновений.

– Я уйду от тебя, – стонала она, неумело расстёгивая мою рубашку. – Я ненавижу тебя за то, что ты со мной сделал.

– И за то, что ещё сделаю, – хмыкнул я, целуя хрупкую длинную шею.

Медленно расстегнул молнию платья на спине, и платье невесомым облаком соскользнуло с плеч, обнажив небольшую грудь с торчащими от возбуждения сосками.

Внезапно нимфа будто очнулась от заколдованного сна и принялась отталкивать меня, одновременно пытаясь спрыгнуть с подоконника, чтобы убежать. Закрыться от меня и снова в тиши ванной лелеять свои слёзы и страдания.

Некоторым нравится страдать не меньше, чем иным, подобным мне, догонять и побеждать.

– Так не пойдёт, Белоснежка, – выдохнул я, воспользовавшись её замешательством. Подтянул её к себе, усадив на самый край подоконника. Одной рукой я обнимал её за талию, а другой – быстро избавился от ремня и брюк. – Если ты думаешь, что можешь играть со мной, а потом отталкивать, думая, что я стану дрочить в унитаз, то ошибаешься.

В её глазах плескался страх, смешанный с желанием. Она всё так же дрожала в моих руках, но не делала больше попыток вырваться или сжать ноги.

Потом молча, будто приносила жертву, опёрлась ладонями о подоконник и затихла. Сейчас она снова напоминала антилопу, заворожённую взглядом льва.

Ждать я не стал. Я никогда не жду, а прихожу и беру то, что принадлежит мне по праву. Белоснежка принадлежала мне. А я – ей.

На этот раз я вошёл в неё почти нежно, аккуратно. Она была обжигающе-горячей и влажной, её лоно тесно обнимало мой член, сводя с ума своей теснотой.

– Ненавижу тебя, – произнесли её губы. Но я не спешил.

– Скажи, что хочешь меня! Скажи, что любишь!

Я начал резко двигаться, сжимал её ягодицы, добиваясь, чтобы она застонала. Останавливался, когда видел, что она почти достигла пика, и начинал всё снова, превращая секс в борьбу.

Она стойко держалась, бледнела и румянилась, стонала и выкрикивала моё имя, закинула ноги за спину и смеялась.

– Скажи!

– Нет! – кричала она, а лоно пульсировало и трепетало в такт моим толчкам. – Ненавижу! Не-на-ви-жу!

Её голос срывался на шёпот, прерываемый стонами. Этой сучке нравилось, что я с ней делаю, но признаваться она не хотела. Что ж, я знаю способ утихомирить свою красавицу. Лишу её удовольствия!

Перед тем как ей кончить, наверное, впервые в жизни и по-взрослому, ведь я видел, как пульсировал синяя жилка в ямке между ключицами, я внезапно вышел из неё и рывком заставил опуститься на колени.

Белоснежка не сопротивлялась, она обхватила мой член у основания и, смотря на меня горящим взглядом, полным непокорности, сама взяла его в рот.

Мы так и смотрели друг на друга. Я обхватил её голову руками, нежно и бережно направляя и задавая нужный темп. Она старалась.

Это было гораздо приятнее, чем когда тупо ебёшь кого-то в рот. И пусть сосала моя Белоснежка ещё неумело, даже в этой неопытности крылась особая прелесть.

Я кончил через минуту. Ждал, что моя непокорная красавица станет сопротивляться, откажется глотать, но она выпила почти всё.

Тонкая струйка семени стекала по её подбородку, капля упала на обнажённую кожу аккурат между грудей. Мне захотелось поднять Белоснежку и поцеловать её в губы, чтобы почувствовать вкус нас обоих, но передумал.

Разыгрывает оскорблённую невинность? Пусть! Натешится, наиграется, тогда и поймёт, что мы с ней одно целое. И никому не позволю даже мечтать о ней. Это только моя прерогатива!

– Пошли в душ. Вместе! – я силой поставил её на ноги. – И поехали. У тебя приём врача через полчаса.