Глава 23. Вика

Открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. Пространство вокруг уставлено букетами роз, один краше другого. Их так много, что порой не видно просвета! Буквально стена из цветов. На губах невольно играет улыбка. Кажется, Давид опустошил пару-тройку цветочных магазинов ради меня. Отчего-то я уверена, что это именно он. Нежно-розовые, белоснежные, кремовые. Цветы всевозможных расцветок! Но только пастельных тонов и этого лишний раз не могу не отметить. Ненавязчиво и приятно. Радует глаз. Исходящий от цветов аромат перебивает больничный запах. К сожалению, тот полностью не исчезает, но хоть уже не так сильно бьет в нос. – Проснулась? – Медсестра приоткрывает прозрачную дверь. Ой… Я, оказывается, лежу в боксе. Прозрачные перегородки вместо сплошного пространства, отсутствие рядом коек с другими больными, окно, даже стул. Засыпала я явно не здесь. –Вы меня перевезли? – спрашиваю, удивленно осматриваясь по сторонам. – Что ж вы при поступлении не сказали, что будете в платной палате лежать? – немного укоризненно обращается с вопросом. Самое последнее, о чем я думала, когда поступила, так это о комфорте! Так и хочется сказать медсестре все, что думаю по этому поводу. – Я не успела, – произношу,глядя куда угодно, только не на стоящую в дверях девушку. Ну их всех! Устала. Мне проводят некоторые медицинские манипуляции, оценивают показатели мониторов, вкалывают лекарство, и я опять проваливаюсь в сон. День, ночь, утро, вечер—все смешалось. Лишь по темноте за окном понимаю, какое время суток. Тоска и странное,дербанящее душу ощущение никуда не уходят, они, не давая покоя, вьются в самом центре груди, разъедают. Ох-х-х… Когда уже это все кончится. Капельница за капельницей, измерение давления, сатурации и прочая не ерундовая ерунда. Я потеряла счет времени, в голове сплошная каша. Снова проваливаюсь в беспросветную тьму. – Ну что, показатели все в норме.– Из беспокойного дурмана меня выдергивает мужской голос. Приоткрываю один глаз, следом за ним тут же распахивается второй. Врач в моем боксе. –Здравствуйте, – выговариваю с трудом. Горло по-прежнему болит, а еще оно пересохло. – Скажите, с моим ребенком все в порядке? – обращаюсь к доктору. Очень нужно услышать ответ. Важнее всего в этой жизни! – Вам о себе в первую очередь нужно беспокоиться, – отмахивается от моего вопроса, опускает взгляд на планшет с бумагами, что держит в руках. – Детей еще успеете родить. Не в этот раз, так в следующий. Глаза щиплет. Ком в горле. Не плакать! Не плакать! Не плакать! – Он…– пауза. Не хватает решимости произнести вслух то, что думаю. Язык не поворачивается. – Все? – шепчу. Кусаю изнутри щеку до крови, но эта боль ни в какое сравнение не идет с той, которая дерет мое сердце. Мой маленький… мой малыш… мамочка не хотела… Прости меня, пожалуйста. Я очень сильно виновата перед тобой. – Что за упадническое настроение? – Мужчина чуть пристальнее смотрит на меня. – Хотите сказать, мне нужно радоваться? – шиплю гневно. На место дичайшей боли приходит ярость. Я прямо вот хочу встать и лицо ему расцарапать! Как вообще можно так себя с пациентами вести?! Сообщать несчастной девушке после сложнейшей операции, а судя по разговорам медсестер, моя была именно такой, с ухмылкой и легкой доли иронии, что она лишилась ребенка! Эй, мужик, ты нормальный вообще? – На самом деле, у вас есть все поводы для радости, – обращается ко мне уже совершенно иным тоном. Юмор и веселье ушли, словно никогда их там и не было. – Вас спасли. Беременность сохранили. Ваш хирург провел наисложнейшую операцию, но вам ведь этого не понять. – Так малыш жив? – шепчу, часто моргаю. Из глаз безостановочным потоком льются слезы, их не остановить. Да и плевать! Пусть льются! И пусть вместе с ними выливается вся моя боль. – Жив и будет полностью здоров, если вы перестанете себя накручивать и волноваться на пустом месте, – говорит серьезно. – Думайте в первую очередь о нем, а не о себе, – дает наказ. А мне так и хочется его отправить куда подальше! Сначала напугал, заставил думать невесть что, а теперь еще ко всему прочему пытается выставить меня виноватой! Черствый. Бессердечный. Жестокий человек! Полностью лишенный сострадания и сочувствия. – Когда меня переведут в палату? – спрашиваю, концентрируясь на злости. Она придает сил. Ни секунды не хочу здесь задерживаться! На ноги подниматься пора. – Как только, так сразу, – произносит уклончиво. А меня от его ответа аж просто бомбит. – Это когда? – продолжаю допытываться. Но врач мне не отвечает. Вместо этого подходит вплотную, поднимает одеяло, нажимает на живот, безжалостно щупает его. Морщусь. Больно. – Отдыхайте, – говорит и без лишних слов выходит в коридор, вновь оставляя меня одну. Но сейчас я не против. Лежу, смотрю по сторонам, думать не получается. Маюсь и не знаю, чем себя занять. А затем глаза находят капельницу, и я залипаю на том, как прозрачная жидкость с одного сосуда падает в другой. Принимаюсь отсчитывать капли. – Тук-тук.– От двери раздается знакомый голос. Поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с глазами цвета синего моря. – Владимир Александрович.– Губы тут же расплываются в улыбке. – Здравствуйте! – Как самочувствие? – подходит ближе, смотрит внимательным взглядом. Он словно центр души видит! Ничего не скрыть. – С вашим приходом сразу же легче стало, – признаюсь. – Это хорошо, – улыбается. – Можно? – показывает на мой живот. – Конечно, – разрешаю. Смысл запрещать Афанасьеву себя осматривать? Ведь это он оперировал и как никто другой поймет, если вдруг что-то пойдет не так. Хирург бережно и аккуратно ощупывает вокруг белой повязки, отлепляет лейкопластырь, оценивает состояние шва. Его прикосновения и нажатия не вызывают боли. – В отделение готова поехать? – спрашивает, щуря глаза. – Да! – произношу с жаром. – Ну вот и отлично, – возвращает повязку назад, укрывает меня. – Поправляйся. – Я стараюсь. Владимир Александрович уходит из бокса, но даже после его ухода у меня легко и хорошо на душе. Он спас меня, спас моего ребенка. И я бесконечно благодарна за это ему. А еще вдруг понимаю, что хирург приехал ко мне в реанимацию в свой выходной. Вот это да!