Глава 25. Вика

Я в палате. Настроение тут же идет в гору. Так примерно бывает, когда после затяжного дождя выглядывает солнце. Сразу же вокруг становится как-то по-особенному светло и красиво, бабочки порхают, и улыбка не сходит с лица. Вот так и я сейчас. Кто б знал, что настолько простые с первого взгляда вещи могут приносить огромную радость. Находиться в реанимации ужасно. Время тянется бесконечно долго, разум не соображает, реальность осознается сквозь ватное одеяло на голове. Ты находишься на грани миров, бродишь где-то между сном и явью, не соображаешь совсем ничего. У меня был отдельный бокс,рядом никто не стонал, не хрипел и не звал на помощь. Меня особо не беспокоили, лишь по необходимости кто-то из персонала подходил и проверял, все ли в порядке. Даже несмотря на это,легче особо не становилось. Непонятного рода тоска разъедала душу. – Тут душевая и раковина, здесь туалет.– Медсестра поочередно показывает на двери в небольшом коридорчике, куда мы свернули после общего. – Холодильник и микроволновая печь в палате. Телевизор тоже.– Меняпровозят дальше. – Пульт я вам подам. – Спасибо, – благодарю девушку. Пока тяжело о чем-то судить, ведь, лежа на каталке и глядя на потолок, совершенно иначе воспринимаешь обстановку. – Теперь нам с вами нужно перебраться, – произносит медсестра задумчиво глядя то на меня, то на кровать. – Как это сделать? – спрашиваю, понимая, что я не в состоянии напрячь живот после полостной операции. Я ж еще увешана трубочками с пакетиками. Это ж кошмар! – Вы сможете подождать минуту? – чуть ли не с мольбой смотрит на меня. – Я позову кого-нибудь из докторов. – Ну, – показываю на себя,– сбежать я вряд ли сумею. Медсестра облегченно улыбается, еще раз просит меня не двигаться и быстрым шагом направляется за подмогой. Я же бережно, свободной от капельницы рукой касаюсь самого низа живота. Там живет мой малыш. Мамин маленький герой. Боец! Ты вырастешь большим и сильным, таким, как твой папа. Вдруг замечаю какое-то движение в дверях. Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Давидом. – Привет, – осторожно произносит, внимательно всматривается в меня, пытаясь предугадать реакцию. – Не против? – показывает на палату. – Проходи, – стараюсь говорить равнодушно, но получается не особо. Голос подрагивает, выдает волнение, что появилось в душе. Уставший Давид проходит в палату. На стол ставит коробку с цветами. Я не особо всматриваюсь в творение, подмечаю лишь цвет. Розовый. – Зачем пришел? – смотрю куда угодно, только не на Торковского. Скольжу глазами по стенам, не за что зацепиться. О! Трещина! Какой замысловатый рисунок, аж глаз не отвести! Давид не успевает ответить, как в палату заходит медсестра. Одна. – Я никого не нашла, – печально вздыхает. – Врачи ушли на экстренную операцию, ординаторская пуста. Придется нам с вами как-то самим перебираться, – говорит обреченно. – Самим точно не нужно, – вмешивается в разговор Торковский. – Говорите, как взять можно, где трогать нельзя, – обращается к медсестре. – Я перенесу. – Не нужно, – заявляю упрямо. – Сама смогу! – Я тебе дам сама! – посылает мне предупреждающий взгляд. С таким Давидом дел лучше не иметь, не переспорить. Он в любом случае сделает как считает нужным. Замолкаю. Торковский бережно, словно я самое хрупкое, что есть на планете, берет меня на руки и поднимает с каталки. Близость его тела, его тепло, его запах… Меня затягивает в воспоминания и никак не желает отпускать. Мне тут же становится так хорошо, что я едва успеваю сдержать стон наслаждения. Но он и без этого все понимает. Молчит. Лишь громкое и частое биение сердца выдает чувства, что мужчина испытывает ко мне. Я тоже тебя люблю, милый. Но пока ты не осознаешь и, главное, не примешь своей любви, пока не поймешь ценность отношений, семьи и детей, нам с тобой не по пути, как бы мы этого ни хотели. У меня будет ребенок. НАШ ребенок! И либо у него будет любящий и готовый ко всему отец, либо… Либо я одна его воспитаю. Не хочу видеть вину в любимых глазах, не желаю всю жизнь считать, что ты, Давид, со мной ради долга. Нет! Любимый, родной мой, единственный, осознай, что тебе нужна семья. Что тебе нужна я. Что тебе нужен ребенок. Лишь после этого мы сможем быть вместе… Лишь после этого… Сердце трепещет, меня переполняет нежность. Так хочется поднять руку, прикоснуться к его лицу и стереть оттуда печаль. Подарить тепло, любовь и ласку, насытить ими Давида, напитать. Но я этого не делаю. Нельзя. И так в шаге от того, чтобы обо всем рассказать. Если расскажу, то, считай, я его потеряю. Он уже не будет думать над моим поведением, осознавать поступки. Он просто примет беременность как свершившийся факт, снова посадит меня в золотую клетку, приставит охрану, а сам будет с утра до ночи пропадать на работе, проклиная все на свете. Нет уж! Спасибо! Такого счастья ни нам с малышом, ни самому Давиду не надо. Ловлю каждый миг, запоминаю каждое прикосновение. Пытаюсь напиться его близостью, заполнить каждую клеточку тела его теплом, согреться. Но время летит слишком быстро, и я, сама того не понимая, оказываюсь на холодной, жесткой постели. – Все в порядке? Удобно? Нигде не болит? – с беспокойством интересуется у меня. В глазах невыносимая боль и… нежность. Тону к его взгляде. – Вик? – добавляет, видя, что я долго не отвечаю. – Спасибо, – шепчу пересохшими губами. – Все хорошо. – Дренаж повесим вот сюда, а мешок от катетера вот сюда, – разрушает нашу идиллию медсестра. – Большое спасибо за помощь, но вы не могли бы отойти?– обращается к Даве. Тот на секунду напрягается, замирает, затем наклоняется вперед и оставляет у меня на лбу целомудренный поцелуй. – Поправляйся, – произносит еле слышно. Боли в голосе так много, что ее потрогать можно. На миг закрываю глаза. А когда открываю, то Давида в палате уже нет. Зато на пороге стоит заплаканная Ася.