Глава 4. Гравитация, земля и мистер Сноб с совком

К вечеру третьего дня моего добровольного изгнания тишина в квартире начинает давить на уши.

Светка права — жилье ее босса просто роскошное. Панорамные окна в гостиной выходят на воды Невы, а встроенная техника на кухне, кажется, требует высшего инженерного образования. Но сейчас мне не до любования пейзажами. Я сижу на огромном кожаном диване с ноутбуком на коленях и методично заполняю заявление на развод.

Истец: Валерия Андреевна… Ответчик: Антон Сергеевич… Причина расторжения брака:

Пальцы зависают над клавиатурой. Написать «застукала на кухонном столе с девицей в розовых легинсах»? Или классическое «непримиримые разногласия»?

Тяжело вздохнув, я захлопываю ноутбук. Горло неприятно стягивает. Нужно срочно отвлечься, иначе я снова начну жалеть себя.

Мой взгляд падает на угол огромной гостиной, где на изящных металлических подставках громоздятся орхидеи Игоря Дмитриевича. Вспоминаю строгий наказ Светки — я должна поливать их раз в три дня отстоянной водой.

Вооружившись кувшином, подхожу к зеленому царству. Нижние ярусы поливаю без проблем. Но два самых роскошных цветка с пятнистыми, похожими на бабочек лепестками, стоят на самом верху — почти под потолком.

Оцениваю высоту. Потом смотрю на свой выпирающий живот.

В принципе, если встать на вон тот массивный дубовый стул из обеденной зоны, я должна дотянуться.

Подтаскиваю тяжеленный стул по паркету (он издает отвратительный скрип), разуваюсь и осторожно забираюсь на сиденье. Живот смещает центр тяжести, и меня слегка качает.

— Спокойно, парень, мы просто польем цветочки, — бормочу я, поглаживая пузо свободной рукой.

Встаю на носочки, вытягиваю руку с кувшином и начинаю аккуратно лить воду в тяжелый керамический горшок. И тут происходит сразу две вещи

Во-первых, вода плещет мимо, прямо мне на футболку. Я инстинктивно дергаюсь назад.

Во-вторых, ребенок внутри, видимо, решив, что мамка занимается откровенной глупостью, пинает меня под ребра так сильно, что перехватывает дыхание.

Нога соскальзывает с края стула.

Взмахиваю руками, отчаянно пытаясь поймать равновесие. Рукав цепляет край верхнего горшка.

Время замедляется. Вижу, как тяжелая керамическая махина кренится, срывается с подставки и летит вниз.

Раздается оглушительный грохот, похожий на взрыв. Керамика разлетается на сотню острых осколков, черная земля фонтаном взметается в воздух, пачкая светлый ворсистый ковер.

Сама чудом удерживаюсь на стуле, вцепившись побелевшими пальцами в металлическую стойку. Сердце колотится где-то в горле, в ушах стоит гул.

Живот каменеет от испуга. Медленно, трясущимися ногами спускаюсь на пол и оседаю прямо рядом с рассыпанной землей.

Господи. Я разбила коллекционный цветок. Ковер испорчен. Антон был прав — я неуклюжая, расплывшаяся катастрофа.

Слезы, которые я так старательно сдерживала все эти дни, хлещут из глаз. Закрываю лицо перепачканными в земле руками и рыдаю в голос.

Резкая трель дверного звонка прорезает мои всхлипы. Звонят настойчиво, долго, не отпуская кнопку.

Подскакиваю на месте, вытирая лицо тыльной стороной ладони и оставляя на щеках грязные разводы. Осторожно обхожу осколки и плетусь в коридор.

Открываю дверь.

На пороге стоит Глеб.

Да-да… Я уже успела узнать его имя у консьержа. Вернее, за плитку шоколада и пару комплиментов, кажется, я могла бы и код от его сейфа узнать, но об этом чуть позже.

Он стоит в темно-серой рубашке с закатанными рукавами, обнажающими сильные предплечья. Лицо бледнее обычного, а челюсть сжата так, что желваки ходят ходуном.

— Вы решили пробить перекрытия? — цедит он ледяным тоном, шагая вперед. — Я работаю, и этот грохот…

Он осекается на полуслове.

Я стою перед ним босиком, в насквозь мокрой на животе футболке с Микки Маусом. Мои щеки перемазаны землей, нос красный, а по подбородку катятся крупные слезы. Шмыгаю носом и сжимаюсь, ожидая, что сейчас он начнет орать о нарушении тишины.

Глеб замирает. Его стальные глаза скользят по моему жалкому виду, затем заглядывают за спину, туда, где в гостиной виднеется куча земли и осколков.

Вся его ярость испаряется в ту же секунду. Лицо неуловимо меняется — холодная маска дает трещину.

— Вы упали? — его голос вдруг становится ниже, более хриплым, и в нем нет ни капли насмешки.

— Н-нет, — всхлипываю, вытирая нос. — Только горшок.

Глеб шагает через порог, бесцеремонно отодвигая меня в сторону.

Он проходит в гостиную, останавливается у катастрофы, затем поворачивается ко мне.

— Вы лезли туда сами? — указывает подбородком на верхнюю подставку. — В вашем положении?

— Я должна была их полить! — взрываюсь, чувствуя себя виноватой девчонкой. — Светка сказала, они засохнут!

— Идиотка, — припечатывает он абсолютно спокойно.

Я задыхаюсь от возмущения, но он даже не дает мне ответить.

— Идите в ванную. Умойтесь и переоденьте мокрое, пока не простудились.

— Я сама уберу…

— С вашим животом вы только порежетесь осколками. Где здесь совок?

Недоверчиво моргаю. Мистер Идеальность, чьи часы стоят как квартира, собирается убирать землю совком?

— В кладовке. Прямо по коридору, — лепечу я, все еще не веря своим глазам.

Глеб разворачивается и безошибочно направляется к нужной двери.

Иду в ванную, смываю землю с лица, переодеваю футболку на огромную безразмерную байковую рубашку, которую нашла в шкафу, и возвращаюсь в гостиную.

Глеб уже заканчивает. Он сгребает последние остатки земли совком в мусорный пакет. Движения у него точные, уверенные, без капли брезгливости.

Орхидея — чудом не сломавшаяся — уже стоит в пластиковом ведерке, которое он, видимо, тоже достал из кладовки.

Сосед выпрямляется, туго завязывая пакет, и поворачивается ко мне.

— Ковер придется сдать в химчистку, — констатирует сухим, деловым тоном. — Завтра пришлю клининг, они заберут.

— Не надо, я сама…

— Не спорьте. Это мой клининг, они все сделают быстро. — Глеб поднимает мусорный пакет. — Цветок живой. Купите новый горшок и пересадим.

Я стою, обхватив себя руками, и смотрю на него. Вся моя защитная агрессия улетучивается, оставляя лишь острую, щемящую неловкость.

— Зачем вы это делаете? — тихо спрашиваю я. — Я же вам никто.

Глеб останавливается в дверях. Он смотрит на меня сверху вниз — на растрепанные волосы, на спрятанный под рубашкой живот, на покрасневший нос. В его глазах мелькает что-то странное, похожее на глухое раздражение, смешанное с… пониманием?

— Я терпеть не могу шум, соседка, — ровно произносит он. — А еще я терпеть не могу безответственность. Если вам наплевать на себя, то ради бога. Но если бы вы упали с этого стула… — он делает паузу, от которой по моей коже пробегают мурашки, — вы бы убили не цветок.

Он разворачивается и выходит в коридор. Дверь захлопывается за ним так же тихо, как и открылась.

Остаюсь одна. В квартире тихо. Но почему-то мне больше не хочется плакать. Впервые за эти три дня я чувствую странное, непривычное спокойствие.

И еще я понимаю одну пугающую вещь. Мой муж, когда я жаловалась на боль в спине, отворачивался к стенке.

Мой наглый, невыносимый сосед, назвав меня идиоткой, молча убрал за мной грязь.