Глава 16. Назвать ее своей (Бланж)

Я был зол. Разочарован. Раздавлен. И напуган до чертиков.

У меня совершенно ничего не осталось.

Ни карьеры.

Ни контрактов.

Ни здоровых ног.

Ни будущего.

Только этот липкий страх.

И жалость…

«Слова — всего лишь слова, — сказал однажды отец. — Ими нельзя ранить».

Вранье.

Иногда словами можно даже убить. Унизить, сбросить человека на самое дно. Они — оружие пострашнее ножей и пистолетов. Как минимум потому, что доступны каждому и не требуют лицензии.

Но страшнее, когда слова убивают откровенностью.

«Ты все изменил…»

Потому что она не должна была в меня влюбиться. Любовь, основанная на жалости, — унизительна. Привязанность, рожденная из чувства долга, — хуже, чем жернов на шею и прыжок в море. С самого начала нашей игры Жаклин врала так по-детски непосредственно и явно, что, глядя на эту нелепую игру, хотелось не злиться, а громко рассмеяться. Теперь же я видел: она не врет.

И хуже всего то, что я сам перестал делать это уже очень давно. Я хотел эту девушку уже в «Святом море». Хотел любоваться ею, касаться ее, слушать все, что она мне рассказывает. Хотел ее как мужчина. Как муж. Я и сам не понял, когда это произошло.

Помню лишь, что проснулся однажды и не нашел ее рядом. Почему? Каждое утро она уходила встречать рассвет. Я не знаю, привычка ли это, или ей просто нравилось, как солнце играло, переливаясь бликами на песке, но тем утром я вышел из гаража, увидел ее и не смог пошевелиться.

Она стояла, глядя вдаль. И улыбалась.

Я не встречал прежде девушек, способных искренне полюбить это место так, как я. Чувствовать его силу. Жить им. Даже Лил всегда находилась там вынужденно. Просто сердцем тянулась к тому, кто жил по светлую сторону «Моря». А Жаклин приняла его как данность. И не пыталась сбежать. Как от своих ночных кошмаров. А они снились ей часто. Вот только она перестала просыпаться. Я научился успевать до того, как ее тело сковывал ужас. Обнимал двумя руками и шептал, что я рядом. Мне было так приятно защищать ее. В такие ночи она прижималась ко мне так крепко, словно лишь рядом со мной можно было обрести мир и покой, а потом переставала дрожать. Я же не мог уснуть. Разглядывал ее лицо, полуоткрытый рот, мягкие губы и умирал от желания их поцеловать.

— Ну, Бланж, — как-то жалобно застонала она, как будто умоляя: «Целуй».

Что ей снилось?

Я не знал.

Она зажмурилась тогда, потянувшись в мою сторону. И я не сдержался: едва ощутимо коснулся ее губ своими. Мимолетно, чтобы не разбудить. «Как же я втрескался в тебя, Жаклин Беланже», — промелькнуло в голове в тот момент, и эта мысль буквально привела в ужас. А потом она из моей жизни просто ушла…

— Бланж!

Я услышал позади ее голос. Пронзительный, взволнованный. Теперь я даже не был в состоянии уйти от нее нормально. А иногда это самое верное из всех решений.

— Бланж, остановись!

Я убрал руки с колес и обреченно задрал вверх голову. Уже опустились сумерки, и здесь, вдали от центра, в мелком городишке, название которого я даже не запомнил, небо казалось совсем близким. Почти как в Аризоне.

— Ты собираешься домой вот так добираться? — выкрикнула она.

В общем-то да, таким и был мой план. Благо дом ее находился не так уж далеко. Поездка на машине заняла не более пяти минут, к тому же я запомнил дорогу.

— Просто объясни!

Она обогнула мое кресло и теперь стояла прямо передо мной. У дороги, на которой в это время не было ни души. Издалека доносились звуки музыки и банкета. Жаклин ждала.

— Что именно? — спросил я, про себя договаривая: «Что я влюблен в тебя на самом деле? Влюблен уже давно, и не могу выносить снисхождения? Что чувствую себя полным ублюдком за то, что сначала втянул тебя в это все, а теперь привязал к себе чувством долга?»

— Я просто не понимаю, что снова сделала не так!

— Всё так, — ответил я.

Она всплеснула руками, сдавленно выдохнув, стянула с головы мешавшую ей весь праздник ленту и отбросила ее в сторону. Я закрыл глаза, пожираемый чувством вины, и тихо произнес:

— Знаешь, иногда я думаю, что лучше бы разбился насмерть. — Ну вот, я это произнес, а дальше уже ничего не страшно. — Потому что всем было бы легче… — Но договорить не успел, потому что щека вспыхнула от пощечины. Жаклин ударила меня. Да с такой силой, словно приложилась не раскрытой ладонью, а сжатым кулаком.

Я зажмурился. Больно.

Но когда поднял глаза, Жаклин все так же стояла напротив. Такая, какой я ее никогда не видел, — рассерженная до безумия. Ее волосы трепал ветер. Она начала со злостью рвать траву, растущую у края дороги, и швырять в меня. Наверняка желая запустить чем-то потяжелее, но под рукой не оказалось ничего, кроме сорняков.

— Только попробуй что-то с собой сделать! — закричала она, снова замахиваясь, но на этот раз я успел перехватить ее руку, крепко сжав. Жаклин дернулась, вырываясь, пошатнулась на тонких каблуках, но устояла. — Только посмей еще хоть раз сказать подобное! — Ее голос сорвался, а потом она внезапно разрыдалась.

Я растерялся:

— Эй, ну что ты…

Она обхватила себя двумя руками и отвернулась.

— Жаклин…

Я подъехал ближе, посадил ее себе на колени и неловко обнял. Вдруг она прижалась ко мне так крепко, будто захотела сквозь меня прорасти.

— Нельзя говорить такие вещи, — обиженно прошептала она. — Как ты не понимаешь? — И, всхлипнув, покачала головой.

Эта девушка явно не заслуживала всего того дерьма, что лилось на нее бесконечным потоком благодаря мне. К тому же за последние пару недель я облажался перед ней уже столько раз, что извинения казались бессмысленным белым шумом, но все равно произнес:

— Прости, Жак. Ты не должна была этого слышать.

Она не ответила. Молча отодвинулась, от меня, стараясь не смотреть мне в глаза. По ее щеке скользнула слезинка, и я стер ее большим пальцем. Жаклин подняла глаза.

— Прошу, прости!

Показалось, что даже время остановилось, наблюдая за этим моментом. Я убрал прилипшую к ее щеке прядь волос, провел большим пальцем от скулы вниз.

— Ты просто заслуживаешь быть свободной, понимаешь? Проживать эту жизнь на полную катушку вместе с кем-то, способным сделать тебя счастливой, а не быть запертой в четырех стенах. Я не смогу ничего тебе дать. Я даже на руки поднять тебя не в состоянии, ну что за позор. — Я прислонился к ее лбу своим.

— Не надо, — прошептала она.

— Что не надо? — так же шепотом ответил я, чувствуя тепло на губах. Еще не прикосновение, но почти.

— Не надо носить меня на руках. Я ж никогда об этом не просила.

А потом просто прижалась своими губами к моим. Мягко и трепетно. Совсем не так, как целовала меня в ту ночь, после которой мы расстались. Ее рот был нежным и сладким. И мне не стоило целовать ее, но она была такой податливой, впуская меня, что я не смог сдержаться и углубил поцелуй. Жаклин застонала. И тогда мою крышу окончательно сорвало.

***

— Нет, стой, здесь порог.

Девичий смех разрезал тишину и темноту комнаты.

— Жак…

Все снова потонуло в звуках поцелуев.

— Зараза.

— Нет, не туда.

— Здесь темно, как в склепе.

Она снова засмеялась.

— Ненавижу пороги.

— Тише ты.

— Ай.

Снова шорох и скрип половицы.

— Жак, встань с меня!

Колеса снова застряли в клятой щели в полу. И, наверное, впервые за эти месяцы мне было от этого смешно, а не хотелось убиться прямо на месте.

— Не хочу, — капризно протянула она, оставляя отпечатки губ на моем подбородке, скулах, шее. Мои руки машинально обвились вокруг ее талии, удерживая ее на месте.

— Тогда мы до спальни никогда не доберемся.

— Ну и плевать, — не переставая целовать, ответила Жаклин и добавила совсем тихо, еле слышно: — У нас много времени, они не придут сегодня, ты же слышал? У них теперь есть новый большой дом.

— А почему мы тогда шепчем?

— Понятия не имею.

Она улыбнулась, встала с меня и сделала пару шагов назад, пока не запнулась о постель и не рухнула на нее самым далеким от грациозности образом. Но что вам известно о простых радостях?

— Иди ко мне, Беланже, — скомандовала она.

В тот самый момент я был готов благодарить все силы на свете просто за то, что кровать была невысокая и я мог с помощью одних только рук пересесть на нее с кресла и не выглядеть при этом ущербным. Вот только Жаклин это, кажется, не волновало. Совсем. И что-то внутри меня просто сломалось. Гордость, наверное.

— Целуй меня, — сказал она, встав между моих спущенных с кровати ног, а потом все улетело куда-то в тартарары, потому что все, что зафиксировал мой разум, — губы к губам, ее фантастически сексуальные бедра, на которые как-то сами собой легли мои ладони, и весь мир схлопнулся до размеров этой крошечной комнаты. Мы целовались как сумасшедшие. Как будто это наш последний в жизни поцелуй. Я не заводился так, наверное, никогда в жизни. И сложно было сказать, что было виной: воздержание, ведь за минувший год Жаклин была последней, с кем я спал, или понимание того, что она здесь, со мной, и хочет меня такого. Даже переломанного. В это было сложно поверить. Но ее руки, губы и прерывистое дыхание не могли врать.

Я подхватил Жаклин под колено и потянул на себя, чтобы она оказалась сверху. Она запустила руки под воротник моей уже расстегнутой рубашки, стягивая ее с плеч. Я подцепил подол ее платья, потянул вверх, стирая границы между нашими телами. Она коснулась моего живота, который тут же напрягся. Спустилась пальцами ниже, но я перехватил ее руку.

— Постой, — стараясь не выдавать паники, произнес я. Мы остановились, соприкасаясь лбами и тяжело дыша. — Тебя не смущает поза?

Она медленно покачала головой.

— А… все остальное?

Снова ее тихое «нет».

— Потому что я понятия не имею, получится ли у меня…

Она опустила руку между нашими телами и дотронулась до ширинки моих брюк, которые стали заметно теснее. Ее глаза удивленно расширились. Я не стал говорить, что, скорее всего, уже никогда не почувствую ее так, как раньше. Такова моя новая реальность. Но вместо ответа она опустила руки мне на плечи, сцепила ладони за моей головой и посмотрела мне в глаза.

— Наверное, это покажется тебе бредом, ведь мы почти не знаем друг друга, а наше общее — лишь несколько недель лета… Но… — Она прикоснулась к моему лицу, убирая челку со лба. — Мне кажется, будто я тебя знаю, Реми Беланже. И я хочу быть с тобой вне зависимости от обстоятельств и твоих новых особенностей. Если этого хочешь ты…

Господи, конечно, я хотел! Я хотел ее каждой частью своего искалеченного тела. Хотел всего! Говорить неприлично много, рассказать все, что меня давит, душит, убивает изо дня в день. Целовать ее. Любить. Заботиться.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Она улыбнулась:

— Но я уже счастлива.

И все мои чувства соединились в одно — благодарность судьбе за то, что тогда, с рассеченным плечом, оказался возле той больницы. За встречу в библиотеке и за маленький домик в Кармел-Бэй, который уже разваливался без ремонта. За однажды сказанное этой девушкой «да». И за то, как приятно будет называть ее по настоящему своей.

Своей девушкой.