Глава 5

Утро ворвалось в спальню безжалостно. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь панорамное окно, резали глаза, отражались от стеклянных поверхностей, создавая острые блики, словно насмехаясь над смятением, что царило внутри.

Пробуждение оказалось одиноким. Постель, смятая, но холодная, хранила лишь призрачные следы присутствия в ней девушки. Валерия исчезла, растворилась в утренней дымке, будто была лишь видением, порожденным лихорадочным воображением, тоской по чему-то недостижимому.

Однако ее аромат — цветочный, с тонкой сладостью, словно шепот запретного сада, все еще цеплялся за подушку. Лицо невольно прижалось к ткани, вдыхая этот запах, пытаясь удержать ускользающую реальность.

Пальцы скользнули по груди, где алели следы ее ногтей, жгучие, чуть воспаленные, они говорили о том, что ночь была не сном. Она была здесь, ее тело дрожало под прикосновениями, ее стоны наполняли воздух.

Это было реально. Слишком реально.

Поднялся с кровати, мое тело все еще хранило память о Валерии, о ее тепле, коже, дыхании. Но вина, липкая как смола, сковывала грудь, сжимала сердце, не давая дышать.

Невинность Валерии, ее чистота, была отнята мною. Разрушенная в порыве страсти, подчиненной бесу, что впился в меня не отпуская.

Разум твердил, что следовало остановиться, оттолкнуть ее, но вместо этого я утонул в ее голубых глазах, в ее голосе, шепчущем имя, в ее теле, отдавшемся так доверчиво.

Теперь она ушла, не оставив ни слова, ни взгляда, лишь этот аромат и царапины, как метки греха.

На кухне жужжание кофемашины, наполнило воздух горьким ароматом. Пальцы действовали механически, готовя завтрак, пока взгляд устремился к панорамному окну, за которым раскинулся парк.

Деревья качались под порывами ветра, город просыпался, но все это казалось чужим, далеким, словно отделенным невидимой стеной. Ночь с Валерией казалась мифом, сотканным из желания и запрета.

Но ее образ не отпускал. Глаза, глубокие, как озера, в которых можно утонуть, полные губы, слегка приоткрытые, хриплый голос.

Вдруг словно молния, память высветила другой образ.

Те же глаза, но меньше, обрамленные громоздкими очками. Брекеты, блестящие на неровных зубах, с короткой, почти мальчишеской стрижкой худая девочка, лет десяти, болтала ногами, сидя на диване в старом доме, хихикая с Лилией.

Кружка с кофе застыла в руке, сердце пропустило удар. Восемь лет назад. Тогда брак с Ириной трещал по швам, дом сотрясался от криков, а Лилия, прячась от хаоса, иногда приводила подругу.

Ту самую девочку, на которую взгляд едва скользнул — слишком поглощенный разводами, судами, собственными заботами. Теперь память ожила: те же голубые глаза, те же темные волосы, только короче.

Валерия.

Подруга дочери, которую тогда не удостоили вниманием, а теперь… теперь ее невинность была взята мной, а ее тело стало алтарем, на котором совершился грех.

— Черт, — шепот сорвался с губ, кружка опустилась на стол. Рука дрожала, и неясно, от чего сильнее — от вины или от того, что желание все еще жгло, как раскаленный уголь.

Глаза закрылись, и ее образ накрыл с новой силой: обнаженное тело на смятых простынях, стоны, что эхом отдавались в ушах, ногти, впивающиеся в кожу. Память воскрешала момент, когда член вошла в нее, почувствовала преграду, тесноту, горячую, сводящую с ума.

Оргазм, мощный, почти болезненный, накрыл, не дав выйти из нее, и ее крики, ее дрожь все еще звучали в голове. Это было реально. Но теперь она ушла, оставив лишь пустоту и вину, что разъедала изнутри.

В гостиной был беспорядок. Осколки разбитой чашки усеивали пол, журнальный столик стоял криво, словно немой свидетель той страсти. Собирал осколки, и вдруг взгляд поймал блеск под столом.

Маленькая жемчужная сережка, она лежала там, крохотная, но тяжелая, как доказательство. Пальцы сжали ее, сердце сжалось в ответ. Это точно не было сном.

Валерия была здесь, ее губы касались кожи, ее тело отдавалось, ее стоны наполняли ночь. Она была реальной.

Сережка осталась в кулаке, взгляд вернулся к окну. Парк внизу жил своей жизнью, но душа оставалась на краю пропасти. Вина была невыносимой — за то, что взял ее невинность, за то, что поддался этому соблазну, за то, что даже сейчас, в этом смятении, тело все еще жаждало ее.

Но за виной было что-то еще, что-то глубже, что сжимало грудь сильнее, чем угрызения совести. Это не было просто похотью, не просто желанием. Валерия стала чем-то большим — ее смех, ее взгляды, ее уязвимость, ее доверие.

Сердце хотело защитить ее, держать ее, даже если это означало бы вечное проклятье. Это было большее чувство, чем желание, смешанное с грехом, с чувством вины, которое невозможно было заглушить.

Кофе давно остыл, пальцы все еще сжимали сережку, будто она могла вернуть ее. Город за окном продолжал свой бег, но мысли возвращались к ней, к той ночи, к ее глазам, которые виделись еще восемь лет назад, но тогда не были замечены.

Теперь они стали центром мира, центром этого безумия, этого грех. И в этом хаосе чувств, в этом вихре вины и желания, одна мысль резала острее всего: увижу ли ее снова?

Или она исчезла навсегда, оставив лишь эту сережку, этот аромат, эти царапины как напоминание о том, что было, и о том, чего, возможно, никогда не будет.