Глава 20

Сгорбившись и ощущая внутри опустошенность размером с глубокую засасывающую дыру, не двигаясь, словно неживая бронзовая статуя, сидела на краешке его кровати. Не в силах сделать вздох полной грудью, остекленевшим взглядом смотрела в одну точку, упираясь в стену напротив.

Мысленно погружаясь и оседая в глубине своей души не один час, металась между беспамятным полубредом и полуявью. Отличить, где явь, а где — игры разума, было сложно. От произошедшего накануне, шок стискивал в своих смертельных объятиях, пробираясь сквозь меня когтистыми пальцами и раздирая мою плоть до красного мяса. Отчего-то больше всего ноюще драло в груди.

Судорожно, как рыба, сделала глоток кислорода, запуская в рот и проглатывая через невидимую толстую пленку в глотке воздух. Неспешно поднялась на дрожащие ноги и повернулась в сторону окна, в которое бил яркий луч белого света.

Сколько я уже так просидела? Утро? Уже наступило холодное, по какой-то причине солнечное в ранний зимний день, утро?

С шумным вздохом устало прикрыла слезящиеся глаза, а через пару секунд поплелась на негнущихся ногах в свою комнату. В свою бывшую комнату…

Казалось, я после его ухода канула в каком-то пространстве. Завертелась и растворилась, как пыль на буйном ветру. Растворилась на дне чашки, как сахар в кипятке.

Он ушел… Ушел из своего дома. Ушел от меня.

Я же так сильно этого хотела. Я же так сильно этого ждала. Избавиться! Избавиться от него! От его нездоровой опеки! И что теперь?

А после внутреннего и правильного вопроса, беззвучно, с надрывной болью в душе, заплакала, подрагивая своими хрупкими плечами.

Путаясь и переплетаясь собственными ногами, не в силах ими управлять, добралась, словно в тумане, до комнаты, где меня уже ждала сумка с моими вещами.

С его вещами, которые купил мне он.

Затащил меня в свою хату с голой жопой, а выхожу с целым чемоданом в руках.

На кой черт они мне? Зачем я их собирала?

После того, как он ушел и захлопнул за собой дверь квартиры, казалось, я не двигалась с места пару часов. Я из раза в раз прокручивала три недели и прожитый нами всеми этот день. Этот проклятый, ебучий вечер.

Расплата пришла нежданно-негаданно, в лице его брата. Это убило между нами с Тимуром все окончательно и бесповоротно. Не зря же я тогда поняла, что нужно рассказать все Алине, чтобы четко и метко под дых нанести ему сокрушительный удар. Чтобы скрючивало его также, как и меня. Тогда… тогда, с ним. Когда не могла выбраться. Когда задыхалась. Когда сдохнуть была готова, но выгрызть зубами свою свободу.

Получила. Получила сполна то, что хотела. То, что заслужила.

Его взгляд… Растоптанный и равнодушный взгляд, сказал о многом. Больше, чем все его слова. Конец! Нам конец! И в очередной раз конец мне…

Очнувшись после его ухода, и хоть как-то постаравшись выплыть из сковывающего все тело ступора, начала убираться в его разгромленной комнате.

Зачем? Пока не знаю… Наверное, на нервной почве, стараясь отвлечь не только мозги, но и вылечить на время покореженную душу, старалась занять свои руки.

Прибрав все осколки и очистив всю комнату от его безумного вандализма над своим имуществом, пошла к себе собирать свои вещи.

И вот, стоя перед собранной сумкой, не могла рассчитать, сколько его уже нет. В котором часу он ушел, сколько времени прошло, который час сейчас? Все это время я, находясь в коматозном состоянии, то слонялась по квартире, то сидела, будто вовсе не жива.

После того, как собрала все свои шмотки, я подумала, что нет смысла его здесь дожидаться. Я почему-то решила уйти. Тихо, молча, не прощаясь. И даже не поблагодарив… Решила, что хотя бы разойдемся, как некоторые простые люди. В определенный момент не все могут по той или иной причине сказать пока и прощай.

Но и тут он словно все предусмотрел. Не знаю, по незнанию или целенаправленно, но он забрал и мои ключи тоже. Выйти при всем желании я не могла. А особенно с учетом на дверях чертового доводчика сигналки.

И какого черта она ему понадобилась?! Да еще на дверях!

И вот так, час за часом я медленно сходила с ума в ожидании его. Дьявольски боялась, и в тот же момент отчаянно поджидала этот миг.

Вытерла влажные дорожки с лица, удивляясь тому, как изменилась с ним.

С ним? Или из-за обстоятельств?

Кто виноват в твоей внутренней трансформации? Почему они бегут? Почему я плачу? Почему все то, что я презирала полжизни, вновь начала чувствовать? Кто меня разбудил от долгой, холодной спячки?

Тимур или Ризван? Ведь именно Ризван запустил тот адский отсчет, в который я попала. Или Тимур, который, избавившись от меня до аварии, уже задел во мне что-то внутри. Убегая от него, я ведь уже почувствовала далекую, ноющую боль по нему. А сейчас… сейчас в разы сложнее и больнее, чем тогда.

Получилось. У него все получилось, Чича. С какой он жаждой шел к своей цели. Как он горел своей непоколебимой мечтой, чтобы открыть мне глаза и запустить мое сердце вновь. Получилось. Только теперь для чего? К чему мне оно, если я потеряла единственного в своей жизни человека, который старался быть рядом со мной?

Опоздала.

Вот так вот, Чича. Оживили тебя. Запустили гниющее мертвое сердце и пришили крылья к спине, чтобы поднялась высоко ввысь. А в конечном итоге швырнули болезненно со всей мощи о землю, так и не дав насладиться парящим в облаках глотком свободы. Скатилась ты в итоге в ту же глубокую пропасть, с которой начался весь твой путь. Где ты из раза в раз словно скручиваешься и барахтаешься в персональном дьявольском котле самого проклятого Аида.

Что же это за чувства такие…

Затерявшись в паутине своих мыслей, не сразу разобрала доносящийся из коридора звук, а когда осознала, что он вернулся, что сейчас зайдет, наконец-то, домой, собственное сердце как по команде прострелило разрядом тока и заколотилось, как сумасшедшее, принося в груди жгучую боль.

Засуетилась, заметалась по комнате, не зная, куда себя деть, не зная, что делать теперь, не зная, как глянуть ему в глаза и как заговорить с ним. Но уже в следующий момент, нелепо и вопреки своим же мыслям сорвалась к нему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Быстро подойдя к его комнате узрела его, стоящим ко мне спиной. Расставив ноги на ширине плеч, стаскивал через себя черную облегающую водолазку с горлом, демонстрируя мне свою поджарую массивную спину.

— Привет, — решилась все-таки я и запнулась дважды на одном этом слове. То ли тело выдает нервозность от ситуации, то ли от его шикарного тела начала заикаться.

Я думаю, он сразу меня заметил, стоило мне только подойти к проходу его комнаты. А может еще тогда, когда я только бросилась к нему. После того, как обратилась к нему, Тимур выпрямился и взял с кровати уже лежащую приготовленную белую футболку с черными вставками на руках.

— Привет, — равнодушно бросил через плечо. — Не стоило тут убираться. Это лишнее.

— Я просто… — но замолчала, так и не договорив.

А что мне ему сказать? Что я таким образом пыталась хоть как-то успокоиться? Пыталась хоть как-то заглушить все свои мысли, что роились сумасшедше в моей голове? Да и стоило ли продолжать, когда он уже развернулся ко мне и двинулся на выход из комнаты, обходя меня стороной и так и не удостоив меня своим взглядом?

Смотрела ему вслед и мое тело повиновалось его немому приказу. Он хочет, чтобы я шла за ним. И я не медля, как заключенный, двинулась на свою смертную казнь.

Зайдя на кухню, где он уже подошел к окну и схватил пачку сигарет с подоконника, облокотилась спиной о стену. Пока не зная, чего ожидать и как завести разговор, внимательно наблюдала, как, немного щурясь, прикуривает сигарету и устало трет пальцами глаза.

Измотанный. Бледное вымотанное лицо, красные глаза, взъерошенные волосы. Где он был и что он всю ночь делал — одному только Богу известно.

— Я, — промямлила, переминаясь с ноги на ногу, — я хотела уйти. Ключи…

— Я их специально забрал, — не дал договорить и перебил, не глядя в мою сторону.

Немного сгорбившись, правой рукой схватился за подоконник, а двумя пальцами другой придерживал сигарету во рту, глубоко затягиваясь и прищуривая глаза от слепящего, обжигающего дыма. Стоял ко мне полубоком, взглядом упираясь в пол. Каждый раз запрокидывал голову, выпуская сигаретный отравляющий дым.

— Тимур, извини меня, — нарушила нашу образовавшуюся тишину и обхватила себя за плечи, стараясь унять нарастающую дрожь в теле.

— Зачем ты извиняешь, если ты целенаправленно это делала? Зачем вообще просить прощения, если ты не жалеешь? Зачем произносить слово, которому ты не знаешь определения? — град тихих и спокойных вопросов посыпался на меня.

— Это правда. Я сделала это специально. Но тогда я хотела получить свободу. Ты сам знаешь, что тогда нас ничего хорошего не связывало. Сейчас же мне жаль. Сейчас я не хотела причинить тебе боль, — глухо ответила ему на грани слышимости.

Усмехнулся уголками губ от моего ответа, но так до сих пор и не повернулся ко мне. Продолжал курить и не замечать меня. Словно так ему было проще. Словно ему противна моя рожа.

— Нас никогда не связывало с тобой ничего хорошего. Ни тогда, ни сейчас. И тебе, кроме себя, насрать на всех. Будет ли кому-то больно, плохо, а может, и вовсе у кого-то разрушится судьба.

— А тебе, Тимур? — хрипло выдавила из себя, чувствуя, как образовывается ком в горле, не позволяя сглотнуть. — Тебе разве было дело до меня? Разве ты думал обо мне в те моменты? Ведь мне тоже было плохо с тобой. Мне было больно с тобой. Каждый день. Ты это хоть понимаешь? — постепенно начала задыхаться от внутренних гадких эмоций.

После моих слов медленно и упорно тушил сигарету в пепельнице, а после развернулся ко мне и зыркнул на меня исподлобья. Завел руки назад и ухватился до побелевших пальцев за подоконник.

— Вот именно, что мне было до тебя дело. Это я тебя притащил домой. Это я хотел, чтобы у тебя все было. Именно по отношению к тебе мне впервые захотелось что-то сделать. Обратить свое внимание. Помочь. Помочь, потому что была возможность. Потому что ты — маленькая девчонка, которая уже загибалась от голода. Которая со дня на день могла подохнуть под забором, как собака. А может, пошла бы тело свое продавать, ну или на дорогах ловить тачки и глубоко по гланды отсасывать вонючим и обрюзгшим пидорасам. Ну, или вот тебе ещё такой вариант: спиздила бы ты в очередной раз деньги, и посадили бы тебя в вонючую клетку с железной решеткой. И поверь мне, там бы тебя ебали во все щели и сильно не заморачивались насчет того, какая ты гордая и смелая.

Все это он мне говорил, не отводя своего взгляда от моего. Равнодушно, спокойно, так, чтобы дошло каждое слово. С каждым своим словом вводил меня в необъяснимый мне ступор. С каждым последующим словом все больше туманил мой разум. На вид я походила на безжизненную мумию, которой нечего ответить, но на самом деле у меня вертелось много слов и мыслей.

Не дождавшись моего ответа, он решил продолжить дальше.

— Тебе было плохо? Было больно? Да, Мила, возможно. Так тебе было плохо, что ты сидела дома сытой, одетой, умытой. Так тебе было больно, что ты каждый раз меня доводила. Каждый раз, Мила! Разве я тебе не говорил — не лезь, я все сделаю, помогу?! Ты мне на это что сказала? Ты откровенно рассмеялась мне в рожу! Был с тобой смысл после этого разговаривать еще о чем-то? Был смысл тебе повторять одно и то же, когда я тебя просил, никогда и не при каких обстоятельствах не лезть в мою семью! Ты кто вообще? Какое ты право имела влезать в чужую семью?! Я брат родной Руслана, не смею влазить в их отношения. А ты кто? Вершитель судеб?

Он говорил тихо, но с каждым его словом я чувствовала, как в нем нарастает гнев, чувствовала его пренебрежение ко мне, какое было раньше.

— Ты, не зная всей их ситуации, влезла к ним.

— А нечего было ебаться со всеми направо и налево! — от каждой его фразы внутри клокотала такая злоба, что я не удержалась и сорвалась снова именно на его семье.

— Ты долбоебка, скажи мне? — скривилась от его вопроса.

Он после заданного вопроса, выпрямился и уставился на меня требовательным взглядом. Сложил руки на груди и ожидал ответ.

— А я разве не права? — поджала от упрямства губы.

— Мне похуй, права ты или нет. Я тебе повторяю, ты полезла, не зная ничего. И даже если бы знала, не смела! Он никому не изменял! Поняла? Это все было до Алины!

— Тогда… — потерянно уставилась расширенными глазами на него, считая до этого, что Руслан ей изменял и поэтому у них сейчас проблемы в семье.

— Ага. Тогда. Поэтому надо башкой своей иногда думать, кому и что следует говорить!

Замолчали, и какое-то время каждый обдумывал свое. Скосила глаза на Тимура, который двинулся к столу и уперся в него руками, склоняя голову и тяжело выдыхая.

Держит себя в руках, чтобы не сорваться, не выплеснуть свое раздражение. И каждый из нас снова злится на свое. Поэтому немного придя в себя, я начала разговор первая, и начала говорить только по существу.

— Ты привел меня к себе домой против моей воли. Я этого не хотела и помощи твоей не просила. Ты не смел меня вырубать и притаскивать к себе. Не смел меня тут закрывать. Я словно в тюрьме находилась. Я тут отбывала срок, а ты делал со мной все, что тебе вздумается. На улице я была не один месяц и не один год. Я знаю, как там можно выжить. За два года мне ни разу не пришло в голову продавать свое тело. Раз тебе так хотелось помочь, то накормил бы, дал денег и отправил с богом. Ты же видел, как я тебе противлюсь. Я же тебе говорила все, как есть. Это не помощь, Тимур.

— Мила, — поднял на меня мутные глаза и сжал один кулак на столе, постепенно выходя из себя, словно от какой-то безвыходности.

Нахмурился от досады и задержался на моем лице своим невыносимым, пробирающим взглядом. От этого мне становилось дурно. Дурно и душно. И я… я не хотела этого безумного взгляда.

— К сожалению, ты так и не поняла, чего я хотел. Такие, как ты, понимают и воспринимают только силу. Я как-то тебе уже говорил — ты уважаешь ее, и ты пойдешь только за ней. Скажи я тебе на улице, что помогу тебе, пошла бы? Ты каждый раз бежала! Да и не знал я тогда еще ни о чем. Это был порыв,

который перерос в решительность помочь, не бросить тебя, не выкинуть, как маленького котенка на улицу, — выпрямился и развел руки в стороны.

— Это не помощь. Ты мной манипулировал, как своей куклой. Дергал всякий раз меня за ниточки. Управлял! Гнобил! Прогибал под себя! Диктовал каждый раз свои условия. Ты меня не слышал! — робость ушла на второй план, и я уже стояла прямо и загибала пальцы, перечисляя все, глядя в потемневшие его глаза.

— Да! — рявкнул на всю квартиру, а я от этого звука подпрыгнула на месте, не ожидая от него ничего такого. Со всего маху грохнул по столу ладонью, а я в этот момент удивилась, как стол не развалился на части. — Да, я прогибал! Да! Потому что ты была неадекватна! — и уже тише, — Ты делала все, что тебе вздумается. Говорила, не выбирая выражений. Кидала ножи, не боясь меня тут замочить. Желала убежать отсюда. Куда? Куда ты рвалась? На улицу? И кому от твоего благородства было бы лучше? Мне похуй! А тебе? Ну, помыкалась бы ты пару дней, а что потом? Не пришла бы, знаю! Но и нихуя у тебя бы не было! Поняла?! Сосала бы голый палец, оставшись ни с чем! На помойке своей, гордая и свободолюбивая, — гул в ушах нарастал, сбивая с мыслей.

Да, он меня злил! Мне хотелось ему выцарапать глаза! За правду! Это была правда! Осталась бы я ни с чем! Да, вернулась бы на свое понятное и отточенное годами место. Там, где я уже знаю, кто мой враг, с кого можно поиметь выгоду и с кем выгодно общаться! Где можно перекантоваться в разные дни недели. Там для меня всё понятно. Сложно, но понятно! А этот мир — его мир, был мне незнаком! Он для меня чужак! Был!

— Ты меня унижал! Растаптывал. Каждый раз, Тимур! — и вдруг он неожиданно захохотал. С запрокинутой головой и закрытыми глазами, так, что видно было, как играет его острый кадык под смуглой кожей, ржал громко и зло.

— Я больной, твою мать! Больной, Мила! У меня проблемы с пятнадцати лет! У меня с пятнадцати лет вспышки агрессии, — успокоившись, но до сих пор посмеиваясь, заглядывал мне в глаза искрящимися глазами. — Вот такой я бесчувственный больной мудак, затащил тебя к себе домой и начал исправлять по-своему. Так, как мог и умел. Потому что считал, что некоторыми поступками и словами могу тебя разбудить! Задеть тебя! Чтобы, сука, хоть что-то почувствовала! Ты же мертвая была. От тебя за версту несет фальшью. Ты насквозь лживая. Живешь на пару со своей подружкой-ненавистью ко всему живому. Идешь с ней за ручку хуй знает уже, сколько лет. Что с тобой случилось, я в душе не ебу. Спрашивал, но ты молчишь. Хозяин — барин.

Широко улыбнулся и развел руки, а у меня от всего тут сказанного за последние полчаса все нутро переворачивается. Оттого, что узнала про детство, про проблемы. Оттого, что догадывалась, что с ним что-то не так. Оттого, что именно он мне все эти правдивые гадости говорит. Топит меня в ушате ледяных помоев. Убивает своим взглядом, пренебрежением, своей правдой. Был бы кто другой — плюнула бы и растерла, а на него не могу. Уже не могу. И это чувство не так легко вырвать из груди.

Возможно, если бы я могла рассказать ему обо всей своей жизни, он бы смог меня понять. С волками жить — по-волчьи выть. Разве, оказавшись среди клыкастых зверей, возможно остаться простым человеком? Разве возможно сохранить в себе человечность, когда тебя с самого детства, с первых дней жизни, сживают со свету? Разве возможно забыть, когда тебя, еще будучи ребенком, забивают похуже мужика? Разве можно забыть и остаться человечным, сохранить в себе тепло и радость, когда твою собственную мать зарезали, как свинью? Возможно ли быть доброжелательной к людям, когда всякий раз тебя пытаются изнасиловать? Возможно любить людей, когда незаконно отняли единственное пристанище и отправили на улицу? И, боже мой, сколько еще всякого дерьма у меня случилось, было не счесть.

Так, за что я должна их любить? За что к ним должна относиться хорошо? За какие такие заслуги? С какой стати я должна доверять и с распростертыми объятиями принимать их помощь?! Я в каждом прохожим человеке вижу свою угрозу! Люди в этой жизни не принесли мне ничего хорошего.

Очнулась и вздрогнула от того, что Тимур кинул на кухонный стол связку ключей. Гипнотизировали лежачие ключи на столе, а потом одновременно подняли друг на друга взгляд.

И у меня… у меня, твою мать, в глазах немая мольба к нему и внутренний крик — не делай! Не выкидывай и ты меня! Я хочу быть нужной тебе! Не бросай, умоляю!

— Ты хотела свободу. Получай. Первый раз не повезло. Повезло второй. Больше нам с тобой не по пути. Здесь и сейчас дороги наши расходятся, — сипло выдавил из себя.

— Тимууур… — протянула вторую гласную и против моей воли одна слезинка скатилась по щеке.

— Это твои ключи от квартиры, которую я для тебя снял. Один год, Мила. За год у тебя есть шанс выбраться из твоего хуевого положения, — сжала руки в кулаки от его слов, боясь упасть в обморок перед ним, оттого, как зашлось мое сердце.

Я ничего не хочу! Только будь рядом!

— Это твоя карта, — кидает пластиковую карту на все тот же стол. — На год хватит. А если устроишься на работу, то растянешь их на полтора, — он все предусмотрел. Рвет все нити между нами. Вырывает с корнем, с ошметками.

— Мне этого не нужно, — беззвучно проговорила ему губами, но он меня разобрал.

Смотрел больными глазами на меня, и мне казалось, у меня были не лучше.

— А как тогда? На улицу? Снова? Или попросишь помощи у той, кому сделала подлость? — приподнял бровь, показывая, что знает про Алину. Что он давно понял, зачем она тогда ко мне приходила.

— Нет… — и мы поняли друг друга без слов. Неотрывно гипнотизировали друг друга расширенными глазами.

— А так больше не получится. Теперь ты сама по себе, как и раньше. И я буду придерживаться прошлой своей позиции. Я попытался. Я тебя не гоню на улицу. На, живи, — снова взял ключи и откинул ближе ко мне, — только строй теперь свою жизнь обдуманно. Не лезь туда, куда не следует. Если бы я не знал, что ты задумала, тот пидарас бы тебя сначала изнасиловал, а потом закончил начатое. В той же арке, в которой хотела его убить ты. Перестань жить одной враждебностью. Не все хотят причинить тебе зла.

Я не верила, что у нас вот так все заканчивается. Перед глазами пролетает весь наш пройденный путь. Даже если он говорит, что ничего между нами не было, я не верю ему. Казалось, он сейчас блефовал. Профессионально и с некой долей внутреннего садизма, жонглировал моими хрустальными эмоциями.

А может… может своим поступком я, все-таки, окончательно всё перечеркнула…

— Значит, все? — еще раз зачем-то уточнила.

— Все, — эхом отозвался и сильно потер широкими ладонями лицо.

— Спасибо. Ты очень многое сделал для меня. Как плохого, так и хорошего. Я этого никогда не забуду.

— Плохое, наверное, в особенности, — усмехнулся и полез в карман каких-то дорогих спортивных темно-синих штанов. Вытащил свернутую бумажку и бросил к ключам с карточкой. — Тут адрес твоего съемного жилья и пин-код карты.

Долго смотрел на предоставленные мне вещи, а я на него, запоминая каждую черточку лица.

Вдруг резко поднял на меня исподлобья глаза. Взгляд устрашающий, а улыбка растянулась спокойная, добродушная.

Я так и не сумела разобраться, что в данный момент он чувствует, так как он прервал все мои мысли и размышления своим хриплым голосом:

— Удачи, милая. Надеюсь, теперь у тебя жизнь сложится лучше, чем до того, как я тебя повстречал.

Растерянная и опустошенная, сглотнула и сделала шаг к нему, но он меня опередил. Увидев, что пожелала к нему приблизиться, резко развернулся и вышел из кухни, направляясь нервным шагом к себе в комнату.

И я поняла… Это и было наше последнее прощание. Это означает, что именно сейчас я должна исчезнуть не только из его квартиры, но и желательно из его жизни.

***

Так и не забрав свою сумку с вещами, но не забыв забрать предложенную им помощь, стремительно сорвалась с места, накинула на себя верхнюю одежду и понеслась, куда глаза глядят. Главное сейчас — далеко и подальше. Так далеко, чтобы унять хоть немного эту смертельную боль в душе.

Громко хлопнув дверью его квартиры, сломя голову побежала вниз, преодолевая лестничные пролеты и сдавленно рыдая.

Уже выбежав на улицу и быстро пересекая территорию элитного жилого комплекса, резко затормозила и обернулась на его высокий многоэтажный дом, размазывая на своем лице соленые слезы. Всхлипывая, стояла, как круглая идиотка посредине двора в морозный снежный день, и мысленно прощалась с ним. Перед глазами сменялись картинки и наши пережитые с ним живые и искренние моменты.

Пара долгих минут, и, больше не позволяя себе слабости, развернулась и пошла от него и оттуда прочь…