Глава 21

Тимур

Оставив её позади себя, вмиг поменялся в лице. Скривился и ощутил, как нарастающей пульсацией нестерпимо сдавило виски. Давление подскочило до отметки максимум, тем самым покрывая кровяной чешуйчатой коркой собственные глаза.

С каждым отдаляющимся от неё шагом в направлении своей комнаты сердце кололо в груди мучительно больно длиной спицею. Чем больше от нее отдалялся, тем сильнее ощущал, как начинало по новой колбасить. Все краски и цвета вновь медленно блекли, смазывались в обыденное и уже знакомое серое пятно.

Войдя в собственную комнату, тихо прикрыл за собой покореженную после моего срыва дверь из темной древесины. Немедля обреченно прижался к ней лбом, сдавливая с силой зубы и до хруста сжимая кулаки.

Горько усмехнулся с закрытыми глазами от осознания своих мыслей, и всячески старался отогнать в сей момент надвигающийся на меня приступ.

В какой именно момент, Тимур, ты перестал открыто смотреть правде в глаза? После всего ты еще пытаешься найти ей оправдание? Желаешь зацепиться хоть за одну тоненькую ниточку, чтобы кинуться к ней и остановить, запретить ей покидать пределы квартиры, приказать, заставить остаться рядом с собой?!

Я не знаю. Не помню, когда все произошло, когда потерял себя из-за нее. В какой именно момент? Тогда, когда ее впервые встретил или тогда, когда она попала под машину? А может, тогда, когда мы оба корчились с ней в больнице? Тогда, когда она скручивалась от боли, а я из-за нее?

Нет ответа… Казалось, в каждый из этих моментов она эгоистично и безжалостно отрывала себе куски моего еле бьющегося, еле живого и очерствевшего с самого детства сердца.

Подняв свою руку, прижал ладонь к двери и сильнее вдавил в нее голову до легкой боли.

Уходи… Уходи скорее, чтобы я не смог тебя остановить. Уходи, пока еще есть шанс на свободу. Уходи, пока мы оба можем спастись и освободиться друг от друга.

Волнообразно, медленно и откуда-то из недр гнилых собственных внутренностей подкатывала к горлу тошнота, которая сопровождалась нарушением координации. Начинало штормить, а перед глазами все стало расплываться.

Беги… беги, моя девочка…

И оглушающий хлопок входной двери на всю квартиру, который мгновенно разорвал не только остатки моей души, но и все соединяющие нас с ней нити.

Схватился за металлическую ручку до побелевших костяшек и согнулся напополам, открывая слезящиеся и режущие до спазмов глаза. Хрипло и рвано задышал через рот, в надежде, что это сможет мне помочь. Но нихуя… Не тут- то было. Теперь не скоро тебя, брат, отпустит.

Залипая взглядом на одной точке, видел перед глазами сменяющиеся со скоростью света наши образы в течение этого года. Ярким светом вспыхивают в голове картинки нашей с ней жизни, которые пожирали мою внутреннюю тьму все то время, что она была рядом.

Прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, автоматически возвращаясь и вспоминая время, когда мы были с ней в больнице. К тем ощущениям, которые поселились в моей душе и заняли отдельное место в изнывающем и истекающем кровью, сердце.

Каждая её мучительная боль или надрывная грусть, будь она сильная или незначительная, воздействовали на меня смертельным эффектом. Все то, что она пережила и прочувствовала тогда на себе, я пропустил через себя и перемолол, как мясорубка. Агонизировал, барахтался и растворялся вместе с ней в море боли, выпавшей на долю нашей судьбы.

Незримо от ее глаз корчился и скрючивал пальцы, а так желал сбить их в сортире, пропахшем хлоркой, до окровавленного мяса, до немеющих рук и бездушного сердца. Но нельзя… нельзя было показывать ей чудовищную и уродливую боль. Нельзя было разбудить её ночью, когда хотелось выть диким зверем от чувства безжалостно режущей по внутренностям острием тупого лезвия бритвы. Нельзя было тревожить ее, когда корежило всего и сводило судорогами тело на застеленной на полу кровати, зажимая в обнажающихся зубах подушку.

Смотрел на нее снизу вверх в темноте больничной палаты, которую заливал тусклый росчерк лунного света, и трясся мучительно в предсмертных спазмах агонии из-за нее. Из-за того, какая она слабая. Из-за того, какая маленькая и беззащитная. Из-за того, как яро и отчаянно хочет жить, а у нее нихуя не получается.

Не может полной грудью сделать вдох, не может сделать ебучий незначительный шаг и от этого все больше умирает с каждым днем. А я за ней… проваливаюсь в ту же пропасть. Не отпущу ни за что одну, потому что хочу ее себе, потому что добровольно никогда не передам ее личным демонам на поруки, потому что больше не позволю управлять нами суке судьбе.

И я боролся вместе с ней. Отчаянно. Забив на все, забыв про дела, отодвинув на время проблемы с семьей, поставил ее на первое место, вознес ее превыше всего и неистово рядом с ней боролся, чтобы встала, чтобы моя девочка зажила, чтобы впервые искренне улыбнулась мне радостно.

Постепенно воскресал, когда стремилась и делала успехи. Когда через дикую и изнуряющую боль делала перевороты и шаги. Всеми силами гасил наши общие вспышки негативной и сметающей всех и всё на своем пути агрессии. Запускал свое омертвевшее и небьющееся сердце, когда радовалась и дарила не только свою искрящуюся полной надежды улыбку, но и обжигающие и съедающие мою плоть запоминающиеся объятия.

Каждый день и каждый месяц мы мелкими шагами, устремленные вперед, совершали колоссальные успехи.

Я знал! Я знал, что так оно и будет. Я верил в нее. Знал, что не опустит руки и не сдастся, пока не добьется своего. Я был уверен, что по силе её внутреннего духа не каждый мужик сравнится с ней. Многим она с завидной легкостью даст фору.

Я гордился… Я чертовски гордился своей девочкой. Ведь уже тогда она бесспорно была моей.

Пройдя тот совместный с ней этап, в котором мы раз сто сдохли и столько же воскресли, понял, что сделаю для нее все, что в моих силах, положу к ее ногам все, что она по праву в этом несправедливом и сучьем мире заслуживает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я хотел, я с ненормальной и не укладывающейся в голове дикостью желал, чтобы она была счастлива. Счастлива рядом со мной… И я… я готов был пойти ради этого на многое.

Каждый ее поцелуй, пронзительный взгляд любимых мною прозрачно голубых глаз, возвращал меня к реальной, наполненной сполна всеми красками, жизни. Каждое теплое прикосновение её маленьких, хрупких пальчиков, оживляло, заставляло хотеть жить и возрождало из тленного пепла. Каждый раз, стоило её подхватить на руки, ощутить упругость ее изящного и чувственного тела, почувствовать, как всякий раз трепетала в моих неудержимых объятиях и жалась ближе ко мне, готов был послать еле сдерживаемую выдержку к черту и наброситься на нее, чтобы безжалостно её растерзать.

Охуел, когда заполнял на ресепшене бланки её больничной выписки, а она подошла и сама ко мне потянулась за поцелуем. Разум вмиг отключился, стоило почувствовать мягкость и персиковый вкус ее пухлых губ на себе. На тот момент все потеряло важность, кроме нее самой. Хрупкие ручки жадно обвивали мою шею и нетерпимо и с наглостью блуждали по мне. В ту секунду взывал к себе и голосу разума, чтобы не овладеть ей на глазах у всех рядом стоящих.

Стоял с ней на руках, напряженный от невыносимого желания, от ощущения заполняющего жжения в районе поясницы, которое с каждой секундой спускалось ниже в пах к уже налившейся готовой головке члена. Стоял в больничном холле, как мелкий недоразвитый подросток в период полового созревания, со стояком в штанах на всеобщее обозрение. С бешеным желанием, которое может пробуждать во мне только она.

Отчего-то в башке прокручивал одно и то же: «Только бы дойти до машины и не кончить. Только бы попробовать ее». И только уже после её отказа в тачке и осмысленного взгляда на нее понял, что она все начала только ради того, чтобы проучить безмозглых сук, которые клеились ко мне на протяжении всего периода реабилитации.

Зачем? Для чего? Я не давал ей никакого повода за все то время, что был с ней. Так, как смотрел постоянно на нее, я ни на одну не смотрел не только в больничке, но и за всю свою жизнь. Я ни одну не желал так, как хочу ее.

Я, как помешанный ублюдок, всякий раз хотел оставлять на ней свои отметины зубами и руками, терзать ночами и днями напролет. Забыть о времени, о суете насущных дней и дарить, делиться с ней своей проснувшейся впервые за долгие годы похотью и жадностью, даря без остатка себя со всеми потрохами, сердцем и душой. Хотел её до вздутых, посиневших вен на члене, до пульсирующей, налившейся темно-бордовой головки, которая в моих мечтах с реалистичными картинками и представлениями в башке, со всей мощи врывается в нее.

Я видел в ней желание не меньше своего, чувствовал и пожирал каждую эмоцию, читал язык ее чувственного и нежного тела, которое похотливо выдавало себя. Видел, что готова для меня, хочет, течет, но цель её была другой. Обвести вокруг пальца медсестер. Получилось. Она умело управляла людьми, когда она этого хотела, когда ей это было выгодно.

И за это… за это местами хотелось придушить. Срывало планку к чертям, когда моментами понимал, что использует меня для своей выгоды. С каждым днем надеялся, что растает, сделает шаг навстречу и доверится мне, почувствует хоть что-то.

Но… но в такие моменты она заставляла вновь прозреть и широко раскрыть глаза. Давала понять, что нихуя не поменялось с нашей заклятой встречи. Ничего не изменилось с того знаменательного дня, когда договаривались у нее в палате, чтобы я ей помог и поставил на ноги. Как бродячий и ненужный пес всеми силами уговаривал тогда, чтобы осталась со мной и не противилась. Потому что в первую очередь именно для нее это будет хорошо.

Ни телом, ни душой не доверяет мне… И от этого осознания удавиться хочется. И ее прихватить с собой.

С ней начал забывать, какими продажными суками могут быть бабы. В детстве преподали пожизненный урок, но с ней стал забывать, отгораживаться от прошлого и постепенно ей доверять.

Казалось, что в бабах заложена сучья и изворотливая натура, когда те еще только зачаты и вынашиваются в утробе матери. Еще до своего рождения они перенимают ген подлости и унаследуют доминирующий ген продажной шкуры у таких же коварных и расчетливых женщин. Обо всем этом я размышлял, когда стоял и жадно затягивался сигаретой около своей тачки, где оставил раскрасневшуюся ее, а сам успокаивался под дождем, борясь с выпирающим стояком.

***

Выпрямился во весь рост и скосил недобрый взгляд в сторону ручки на межкомнатной двери, которую до сих пор продолжала смертельной хваткой сдавливать моя рука.

Шумно выдохнул сквозь сжатые зубы и разжал руку, демонстрируя себе раскрытую ладонь. Не знаю, насколько долго я так застыл, погружаясь в себя и прожигая дырку в своей руке, но одно я понял точно — медленно и уверенно в этот самый момент я начал слетать с катушек.

Моргнул, сбрасывая с себя невидимые оковы, и побрел к своей кровати, валясь на нее спиной. Мертвым и опустошенным взглядом уставился в потолок, но перед глазами сменялась вереница кадров того дня, когда я узнал ее имя.

Милая…

Мог ли я подумать, что окажусь так чертовски близок к ее имени?

Мила…

Стоило ей произнести всего лишь одно слово, состоящее из четырех букв, но слово, которое было на протяжении всего времени так для меня важно, почувствовал, как пульс, ускорившись, забился в висках, отдаваясь в собственной глотке. Смотрел в ее опечаленные хрустальные глаза, и торжествующая улыбка непроизвольно расплылась на моей роже.

Я видел и читал её — как ей было больно, как ненавидит это имя, которое ей так сильно подходит. Хрупкая, маленькая девочка по имени Мила со сказочными голубыми глазами и светлыми вьющимися локонами почему-то в один из дней своей загадочной жизни решила возненавидеть и забыть свое прекрасное имя.

Разве оно ей не подходит? Разве можно ненавидеть слово, которое олицетворяет ее внешний облик?

Она моя милая девочка, Мила… Все, о чем я думал тогда, когда сложился напополам и ржал от комичности ситуации. Все это время я был так сильно близок к ней, оттого и воротило ее всю наизнанку.

Видел, как ей приносят сильную и мучительную боль воспоминания из ее прошлого, связанного с именем, но ничего поделать с собой я не мог.

Бояться можно всю свою жизнь. Бояться вспоминать, бояться жить, бояться доверять и любить. В какой-то момент пора сделать первый шаг навстречу будущему, рискнуть, выбраться из своей глубокой и такой уже уютной раковины и познать, наконец-то, мир, познать людей и, черт возьми, эту жизнь. Не ту — черную, которую знает она, а ту — белую, которою почему-то за свои девятнадцать или двадцать лет она так и не успела познать. Маленький и одичавший звереныш, который до сих пор как-то в этом мире слепо и интуитивно выживал.

В тот день я дал ей передышку, но твердо решил, что все постепенно у нее узнаю. Её надо было медленно и с чувством раскрывать, чтобы не спугнуть. На каждое признание — окутать её теплом и заботой. С каждым открывшимся секретом — поддерживать и заменять дерьмовые воспоминания на прожитые хорошие.

Я верил в то, что где-то глубоко в ней сидит маленькая, капризная и беззащитная девочка. Верил в то, что с каждым совместным уверенным шагом вперед, мы сможем ее пробудить и воскресить её первоначальный облик.

Когда брал ее на руки, прижималась со всей страстью ко мне, в желании укрыться в моих объятиях от всех ею пережитых бед. Всякий раз, стоило ее прижать к себе, ощущал, как она сильно и доверительно ко мне жмется, словно считая, что я спасение от всех её кошмаров и решение жизненных неурядиц.

В такие моменты я особо ее чувствовал и старался еще сильнее вдавить в себя, словно не только желая с ней воедино срастись на век, но и сплестись душой и плотью и стать одним целым.

Погруженный глубоко в себя, размышлял об этом, когда мчали из паба по пути домой. Задумчиво одной рукой управлял машиной, а другой на свой палец накручивал ее крученый незатейливый локон, пока она расслабленная сидела в автомобильном кресле и безмятежно спала.

Вопреки всему, поддавшись какому-то необъяснимому порыву, начал ее раздевать, когда устроил её спящую, беззащитную на кровати её комнаты. Забывшись, а может, отключив напрочь собственный мозг, очнулся, когда уже было поздно, когда лежала передо мной в одних только крохотных трусиках.

Стоял над ней, учащенно дыша, и внутренне вопил, взывая к своей выдержке. Но хмельной рассудок нашептывал, как сатана из адской преисподней: «Вкуси. Попробуй. Она спит. Совсем немного. Не поймет. Ничего не почувствует».

Жадно потянул носом спертый, пропитанный собственным возбуждением воздух, стараясь окончательно не расплавить к чертовой матери свои мозги. По телу раз за разом прокатывалась волнами дрожь похоти от вида ее гибкого тела со сливочной бархатной кожи.

— Совсем немножко и уйду, — сдавленно сказал тогда себе, и на негнущихся ногах опустился к ней, как ее личный маньяк.

Горячим мокрым языком со своим запахом обвел топорщащиеся от прохладного воздуха в помещении острые сосочки. Изогнулась дугой мне навстречу, издавая еле слышный, мучительный стон.

Бешено глянул на нее исподлобья, не выпуская маленькую горошинку изо рта и играясь с ней языком. Девочка спит и совсем ничего не понимает, но тело отзывается на ласки и просится ко мне в лапы.

Глаза заволакивало чем-то страшным — от ощущений, от вида ее, от стонов, заполняющих пропитанное тишиной пространство.

Не отрывая своего горящего помешанного на ней взгляда, языком повел вниз по ее впалому, подрагивающему от моих движений, животику.

В голове набатом: «Остановись. Оставь ее». Но против своей воли спускаюсь ниже, оттягивая зубами ткань белых бесшовных трусиков и языком в нежной ласке прикасаясь к маленькому комочку клитора. И мгновенно мелодичный женский голос в комнате повышается на пару тонов, а я, сука, уже остановиться не могу, не в силах. Впитываю ее протяжные стоны и неосознанные движения ее тела, которое упивалось моими прикосновениями.

Пора!

Нет! Еще один раз! Только раз, и обещаю, я уйду!

Взявшись с двух сторон за тонкие лоскуты ткани, стянул ниже ее белье и последний раз, с силой надавливая, прошелся языком снизу вверх, от входа в лоно по пути к клитору, посасывая его и закатывая от дикого удовольствия глаза.

Какая ты сладкая…

А ты больной и нездоровый ублюдок!

От осознания всего, что сейчас творю, от понимания того, как и насколько она мне сносит крышу, устало прижался лбом к низу ее живота. Тяжело выдохнул в него и начал покрывать мелкими поцелуями плоский животик, натягивая ее белье на прежнее место.

Она тебе не позволяла. Ты не смел терять контроль. Ты взрослый мужик, а она девчонка в отключке!

Горько усмехнулся от правдивости мыслей, заполнявших башку со скоростью света, и снова поднялся, нависая над ней. Нервно и отрывисто провел рукой по своим волосам, не отрывая взгляда от ее безмятежного и мирно спящего лица.

— Хрен разбудишь тебя. Как так можно спать, блядь? — низким голосом обратился к ней, и устало прикрыл глаза, скрывая ее тело от своего опасного, потемневшего взгляда.

Быстро прошел в гардероб, доставая свою футболку и вскоре натягивая её на нее. Не медля и больше не искушая себя, вышел из комнаты, оставляя её одну.

И так на грани каждый раз. С ней в одной квартире, с ней, как с человеком. То искушала собой, то играла на моих неустойчивых нервах.

Не знал, куда себя деть, когда собственноручно отдал ключи ей в руки и потом весь день метался, как зверь, на работе, и дома, когда не застал ее там. Казалось, я прошел все круги ада, пока дождался ее. Казалось, за то время, что находился один, меня подвесили на сакральный алтарь и казнили каждый последующий час, медленно вспарывая кишки и пуская на священный мраморный исписанный молитвами пол черно-алую кровь.

Я подыхал без нее. Только в тот день я ясно осознал в полной мере, какую побочку она начала оказывать на меня. И меня это пиздец как страшило. И за нее было не менее страшно.

Как пришел к ней тогда ночью в комнату — не помню. Не помню, как собственные ноги на автомате привели меня к ней. Опомнился, когда уже лежал на ней и спрашивал для проформы всякую ерунду.

Словил себя на мысли, что любое касание к ней, будь оно легкое, нежное или страстное, приятно отзывалось во всем моем теле. Не только в одном члене, но и неистово в грешной душе с еле бьющимся, ожесточенным сердцем.

Блестящий, пропитанный похотью голубой взгляд, вызывал пьянящее чувство у собственной сущности и отключившегося разума. Хотелось рвать на себе волосы от реакции ее тела, от ее возбужденных глубоких морских глаз, которые кричали мне, как и какое блаженство вызывали в ней мои грубые и наглые ласки.

В те моменты, когда прогибалась под жесткими и несдержанными моими движениями, больше всего на свете хотелось поглубже засадить ей и долбить ее членом, вырывая крики её бурного и неутолимого наслаждения. В те моменты, когда наши бедра двигались в такт, создавая трение, мне казалось, что она меня вспарывала до костей, до ломоты в теле.

Горячая. Девочка оказалось такой горячей, что, думаю, до сих пор не осознает, какие таланты и алчные бесы, желающие вожделения, скрываются в ней.

Но стоило зайти дальше детских ласк, как все мгновенно прекратилось. Тогда я не понял нихуя. В один миг она также жаждет меня, а уже в другой ненавистно испепеляет своим взглядом во мне дырку, словно я пытался надругаться над ней. И эти слова, как ей мерзко и как омерзителен я, меня напрочь сбили с ног и ударили в кадык, перекрывая весь кислород.

Я не понял нихуя — для чего эти игры и маски в данный момент. Для чего она выводит и что с ней происходит.

В тот момент потерял власть над собой и все своё самообладание, что старался держать крепко в руках все то время, что были вместе. Разнес всю комнату, перевернул всё вверх дном, наговорил кучу гадостей и рванул от нее подальше, чтобы не прибить эту корыстную суку.

Только через час, успокоившись и разворотив полквартиры, я остыл и начал понимать и осознавать масштабы совершенной катастрофы. Понял, что я снова отрубился от реальности, чего со мной не происходило уже долгое время.

С гулко бьющимся сердцем и подрагивающими руками закурил на кухне, прищурившись, и начал анализировать каждый ее поступок и выплюнутое мне в рожу слово. И, казалось, эта истина где-то рядом со мной, где-то неуловимо написана перед моими глазами, но то ли я верить в это не хотел, то ли так и не понял самой сути произошедшего.

И добивающий нокаут, который превратил моё нутро в кровавое, смешанное с дерьмом, гниющее месиво — ее надменные слова на следующий день: «А может, я не хочу, чтобы у меня с тобой получилось?!».

После всего… После ночи, проведенной с ней в одной кровати. После ночи, когда успокоили на время друг друга. После каторжной, тягостной ночи, ей нужно было открыть свой рот и выплюнуть мне в харю очередную ядовитую гадость.

Хорошее настроение после ее реакции куда-то испарилось, а на смену пришла знакомая по отношению к ней злоба. Не заостряя на ней больше никакого внимания, развернулся, и пожелал не только быстрее исчезнуть из своей квартиры, но и выкинуть из своей башки воспоминания о ее сущности.

***

Лежа на своей кровати, до сих пор невидящим взглядом всматривался в натяжной потолок молочных тонов, который контрастировал с насыщенным темным цветом пола.

Усилием воли заставил закрыть глаза, слезящиеся от долгого неподвижного взгляда в одну точку. Поднял отяжелевшую руку, в которой в данный миг мышечная система отказывалась беспрекословно подчиняться нервным импульсам организма. Сжав пальцами переносицу и хмурясь еще сильнее, потер ее.

Когда это случилось? В какой именно день?

Неспешно поднялся на кровати, принимая сидячее положение, а вскоре и вовсе от ноющего чувства внутри поднялся с нее, направляясь к окну высотой от пола до потолка, которое визуально еще больше расширяло пространство комнаты.

Схватился жестко до побелевших пальцев за подоконник, широко разводя на нем руки и наклоняясь с опущенной головой. Остекленевшим и немного посветлевшим из-за бьющего в глаза зимнего белого света взглядом, расширенными глазами вновь уперся в одну точку на подоконнике.

Гнетущее чувство внутри никуда не девалось, а только с каждой минутой все более усиливалось, принося не только раздирающую боль и глубокие трещины жизненно-важным органам, но и отвратительные колючие мурашки от затылка до пят, обездвиживая все окаменевшее тело.

В какой день ты, Тимур, понял, что между вами сильная связь?

Нееет… не физическая, построенная на похоти. И даже не эмоциональная или духовная. И даже не энергетическая. Ментальная… Когда ты понял, что улавливаешь ее на расстоянии?

Не только тогда, когда стоишь с ней рядом, смотришь в ее хрустально-чистые, наполненные голубизной, глаза, и можешь прочесть каждое ее немое слово или почувствовать все оттенки и грани ее эмоций. А тогда, когда ты на расстоянии ощущаешь ее на себе кожей. Чувствуешь на дистанции, как ей хреново или радостно без тебя.

Когда? Вспоминай!

— Зачем? — просипел низким голосом в тишину и медленно прикрыл веки.

Зачем вспоминать? Я знаю…

Казалось, так сильно зажмурился до белых пятен перед глазами, но на самом деле я с громоподобным звуком перенесся в события четырехнедельной давности.

— Бурый, нахера тебе эта хуйня сдалась? Маз*(авторитет*) так и не обмолвился.

— Рысь, завязывай трепаться. Тебе ни к чему эта информация. Сделай так, как велел.

— Да не, я просто размышляю. Тебе, крученый*(хитрый*), никогда до этой хуеты дела не было. Даже тогда, когда на тебя наехал папа*(главный*) — оскаблился неприятной улыбкой, хотя внешность Рысицкого в женском социуме пользовалась большим спросом.

— Артист*(мошенник*), завали и резче делай, — после моего безразличного замечания глухо и скользко засмеялся.

— Уже. Как и просил, — протянул мне телефон, который я заказал, будучи еще с ней в больнице. — Маячок уже в кишках. Даже если разберет, то нихуя не поймет. Жучок, — протянул мне крохотных размеров отслеживающее устройство.

— Добро. Бабки, — находясь в своей комнате, вытащил из ящика пачку денег и протянул ему.

— Кааатииит*(пойдет*), — довольно протянул и перед носом ими зашуршал, вдыхая вкус бабок.

— Что по поводу записи около клуба?

— Хуууево, что техника затянули в аквариум, — жалобно протянул и серьезно на меня посмотрел, засовывая купюры в задний карман своих джинсов.

— Не выходит?

— Получается, но, бля, медленно. Ищу подходящий код. Пока что безрезультатно. Но запись имеется, а это уже что-то, — сложил руки на груди и сверлил меня неживым синим взглядом.

— Отзвонись, как что-то будет.

— Ничем ты от нас не отличаешься, — продолжая гипнотизировать меня, неприятно усмехнулся.

— А я когда-то говорил, что отличаюсь?

— Ты не с нами. И этим ты доступно все объясняешь.

От его рассуждений шумно выдохнул и зарылся в волосы.

— Я мазу* еще в самом начале сказал: в криминал я не полезу.

— Да знаю, Бурый. Но ты и без нас в нем. Сущность твоя такая. И братец твой не лучше. Крови не хило нам тут попил, когда переехал сюда.

Развел от его тирады руки в стороны и язвительно оскалился.

— Я вас сразу предупредил — не суйтесь к нему. Там дело еще более безнадежное, чем у меня было.

— Да знаю, — артист скривился, словно что-то вспомнил, и махнул на меня рукой. — Двоих моих поломал. До сих пор лежат в больнице.

— Рысь, я об этом с тобой говорить не хочу. А тем более, о своем брате. Я не лезу в ваши терки, потому что за него спокоен. Но ты в курсах, если черту снова перейдете, как когда-то со мной…

— Не продолжай, — перебил меня, не дослушав. — В курсе. Я поиграться хотел и посмотреть, чего стоит твой младший братишка. Но уже сто раз пожалел, — последнюю фразу буркнул под нос, и устало двинулся на выход. — Как запись с видеокамер будет доступна, я наберу.

Тогда она еще лежала в больнице. Крохотный жучок я ей прицепил к зимней куртке. Распорол маленькую дырочку на внутреннем рукаве и зацепил его на пух. Все прослеживающие устройства выводились мне на телефон и домашний рабочий компьютер.

Я не следил до определенного момента. И даже не прослеживал ее после того, как она впервые надолго ушла из дома. Телефон я ей тогда еще не отдал, а ту куртку она еще не носила из-за погоды. Тогда я был слеп и корил себя, на чем свет стоит. Ненавидел себя, потому что, запарившись из-за ошарашившего меня заявления о том, что она покидает пределы квартиры, забыл передать ей сотовый телефон.

В какой день это случилось?

Через неделю после случая на кухне. Спустя семь дней после того, как передал ей гаджеты. Даже на её навороченных последней модели электронных часах стоял GPS.

Зачем я ее так обложил, если не собирался следить? А хер его знает! Наверное, подсознательно я чертовски боялся, что она снова попытается от меня сбежать. Сбежать далеко и навсегда. Хер ее знает, что ей может взбрести в голову завтра, или какой гаджет или вещь она забудет дома. А так наверняка не прогадаешь.

Я пытался доверять. Отчаянно рвал себе каждый день натянутые жилы и вены, по которым струился страх вперемешку со сжигающей ревностью к ней. Временами кусал костяшки на руках, а иногда и сгрызал, впиваясь в них до крови. Иногда бродил в рабочем кабинете клуба или своего автомобильного салона, мечась из угла в угол и ударяясь до боли башкой об стенку.

Чувство-паразит… Хреново, когда ты не знаешь средства от него. С каждым пережитым днем с ней я начал лучше и четче понимать своего брата — что он чувствовал, когда находился на расстоянии от Алины. Я не понимал, как он мог пережить восемь лет, когда я не мог пережить и пару часов без нее. Не понимал, как можно взять себя в руки и начать работать, абсолютно не представляя при этом, где она в данный миг может находиться.

В один из рабочих дней, когда сидел над бумагами и не прикасался ни к одному из прослеживающих устройств, отчего-то собственное сердце дрогнуло в груди и больно сжалось в комок. В уголок подсознания закрался какой-то необъяснимый парализующий черный страх. Словно устрашающий волосатый паук невидимо протягивал свои прозрачно шелковидные нити и плел ловчую сеть, которой порабощал весь мой мозг. Казалось, завели таймер на бомбе, и начался обратный отсчет.

Твою мать! Тогда я думал, у меня сердечный приступ случился или инсульт, разлагающий и неподлежащий лечению. Диагноз — инвалид.

Тогда-то я и не выдержал. Держась на протяжении недели, я плюнул на все и трясущимися пальцами, как заядлый наркоман, увидевший свою дозу, зашел в свой телефон и вбил ее местоположение, отслеживая на радаре.

Маячок двигался из одного пункта в другой. А когда увидел, где она гуляет, озадаченно нахмурился и откинулся в рабочем кресле, ведя за ней глазами.

— Значит, парк рядом с домом?

Какого хрена ты бьешь тревогу? Может, она захотела погулять сегодня не там! Но какого черта ей делать в этом злачном районе, где кругом одни вонючие притоны?

Все хорошо. Она больше не посмеет вляпаться в дерьмо. Не посмеет. Она с таким трудом выцарапала у этой несправедливой жизни еще один шанс.

— Не посмеет, — последний раз, подтверждая себе, усмехнулся, и откинул телефон на рабочий стол, возвращаясь к своей работе.

Но по возвращению домой, увидев на пороге ее, отрешенную и встречавшую меня, даже не понял, как необдуманные слова вырвались изо рта, стремясь прямиком к ней.

Только сейчас понял, что все-таки червячок недоверия засел глубоко внутри и грыз, не давая мне покоя весь проклятый день.

— Все хорошо? Как погуляла в парке?

И мгновенная неоднозначная реакция её тела на мой вопрос. Стушевалась после этих слов, хоть и хотела показаться расслабленной.

— Очень хорошо. Столько кругов сегодня намотала. Не удивлюсь, если уже скоро буду бегать, — пыталась беззаботно выдать мне информацию, но я уловил ее настороженные нотки.

И у меня внутри от ее слов разливается дикое разочарование, бьющее ознобом в каждый уголок моего тела.

Не глядя на нее, откинул от себя спортивную длинную куртку, в которой был сегодня, и одобрительно кивнул ей. Ноги постепенно наливались свинцом и прирастали к полу. Из-за этого изнуряющего и высасывающего чувства внутри, не спеша снимал свою обувь, и потому казалось, что каждое движение пропитано собственной ленью.

Закусил щеку изнутри и постарался не кинуться и не вытрясти из нее всю душу.

Зачем? Что же ты творишь?!

Наверное, в тот миг, когда медленно приблизился к ней для очередного вопроса, я нам обоим давал последний шанс.

Оказавшись ко мне непозволительно близко, запрокинула на меня голову, нерешительно подрагивая уголками губ в улыбке. Нервничает… И только от этого её неуверенного вида сердце пробивало отбойным молотком мои ребра.

Руки притянули ее к себе, когда прожигал в ней дырку.

— В каком парке была? Не замерзла? — сипло выдавил из себя, моля ее только о правде.

— Как обычно. Около нашего дома. Ты ездишь на машине и даже не замечаешь последние теплые дни на улице! А со дня на день зима, — последнюю фразу постаралась произнести с искрящейся теплой издевкой, чтобы прикрыть и замазать свое очередное выкинутое мне вранье.

И сколько она мне так врет? Зачем? Неужели так ничего и не поменялось в наших с ней жизнях? Неужели это провал? Неужели я ошибся в ней, и она неисправима?

Все эти мысли крутились со скоростью поезда в башке, когда я чересчур нежно гладил ее по щеке и усиленно тянул уголок губ в задумчивой улыбке.