Глава 30

Вздрогнула, пробуждаясь и, резко продрав глаза, сонным взглядом уставилась на лицо мирно спящего Тимура.

Откинулась на спину, заглядывая в окно, за которым царил беспросветный мрак, наполненный опасностью и пропитанный ледяным человеческим страхом.

Снова повернулась на бок и впилась в расслабленное смуглое лицо своего мужчины. Ведь теперь он весь мой?

Бегло прошлась глазами по чертам его лица и неспешно спустилась взглядом к его обнаженной рельефной фигуре. Подняла руку и невесомо прошлась кончиками пальцев от его шеи до мужского достоинства, задевая грудь, стальной пресс и спокойный, но не менее возбужденного, длинный член.

— Мил… — спросонья прохрипел с закрытыми глазами и накинул на меня свою лапу, сминая ладонью мой бок, предостерегая.

Даже во сне контролирует каждое движение…

Последний раз обернула своей рукой его орган и провела по нему взад-вперед, наслаждаясь его длиной и мягкостью. Сейчас он не был тугим и твердым. Но что-то мне подсказывало — стоит еще пару минут продолжить в том же духе, и я почувствую ту же окаменелость, что и пару часов назад.

Напротив вырвался удовлетворенный тихий хрип, сообщающий мне, что я в данный миг все делаю верно.

Ладно… пора прекращать, иначе уже через пару секунд буду подмята им, оказываясь в плену его сильного и подтянутого тела. А мне нужно хотя бы немного восстановить силы после наших сегодняшних утех. Горло все еще нещадно саднит, словно его основательно продолбили буром.

Прекратила все ласки и потянула правый краешек губ в безмятежной улыбке, глядя на его умиротворенное и красивое лицо.

Кто бы мог подумать…

Но ведь уже тогда, когда ты, Мила, появилась в его хате, были предпосылки нездорового к нему отношения. Он ведь уже тогда тебя волновал, когда ты его люто ненавидела. С собой боролась до последнего, но проиграла ему. В чувствах! Сдалась… Ты хотела посмотреть, чем же закончится ваше противостояние? Смотри… и теперь наслаждайся.

Приподнялась и предплечьем одной руки оперлась на кровать, медленно наклоняясь к его приоткрытому рту. Провела своими губами вдоль податливых теплых его, увлажняя их кончиком языка. Закатывала глаза и, как помешанная, наслаждалась его вкусом перечной мяты и запахом колючих еловых иголок, ощущая, как от неудовлетворения заостряются соски и ноюще тянет низ живота.

— Секунда, и ты уже не спасешься. Маленький, нужно, чтобы у тебя зажило. Потерпи немного, — открыл осоловелые угольные глаза и покорно ответил мне на интимные прикосновения, сдавленно шепча на грани слышимости мне в рот.

— Даже не пыталась. Спи. Я скоро.

— Куда?! — тут же нахмурился и сжал сильнее пальцами мой бок, когда я попыталась встать с кровати.

— Я не ухожу. И о каждом шаге докладывать не обязана, — вернулась к его губам и, тихо посмеиваясь, прошептала около них.

Мазнула по ним в наслаждении и быстро соскочила, так как если еще немного задержусь, то уже не в силах буду уйти от него.

Ходячий магнит.

Словно за какие-то незначительные часы я осознанно цепями приковала себя к нему на поводок. Доверчиво тянулась в его спасительные и жадные объятия, которые могли как причинить вред, так и спасти от всего вокруг.

Однозначно, одиночкой мне было проще… Отлаженный механизм, который безупречно работал на протяжении двух лет, дал сбой, когда я повстречала его на своем пути. В нем моя погибель. Он — моя человеческая слабость.

По пути к окну, которое располагалось в кухне, закатывала широкие рукава его кофты и загнанно с отдышкой дышала, ощущая, как тело неприятно наливается свинцом, парализуя все движения.

— Успокойся, еще есть время…

Но казалось, что я круто ошибаюсь и его у меня совсем не осталось. Казалось, что судьбоносная стрелка часов приблизилась и пробила на слове «правда». Нужно вновь погружаться в пучину минувшего дерьма и выуживать моменты пережитка того убогого времени.

Дрожь поднималась от пальчиков ног и покрывала все тело до корней волос, вызывая острые спазмы в затылке и жуткую сухость во рту. Зубы громко клацали друг об друга от панического страха и холодного опустошения внутри, когда прокручивала в себе детальный диалог с ним.

И в мыслях фраза одна хуже другой. Каждое слово причиняет моральную и физическую боль, лишая меня воздуха. Сердце в груди испуганно замирало от каждого воспоминания, которое доставала из темных потайных уголочков, где считала, что захоронила их на всю оставшуюся свою паскудную жизнь.

Я не боюсь ему рассказать… нет. Я… не хочу. Я не хочу от него никчемной жалости по отношению к себе. Не хочу, чтобы и он провонялся в моей былой тухлятине. Но чтобы понял меня, понял все совершенные мной поступки, нужно открываться полностью. Достаточно вранья в моей жизни.

— Как же я не хочу тебя окунать в эту помойку, — беспомощно прошептала с опущенной головой и закрытыми глазами.

Стояла неподвижно с широко разведенными руками, больно впиваясь пальцами в подоконник. Подняла голову и невидящим взглядом, вглядывалась в луну, которая заливала своим серебристым светом улицы ночного города.

Не знаю, сколько я здесь так простояла, но ночной вид меня так сильно завораживал, а хаотично сменяющиеся мысли погружали глубоко на дно, что когда почувствовала на себе ласкающие прикосновения, не сразу очнулась и пришла в себя. Оставив без внимания тот момент, когда он появился рядом со мной, поинтересовалась у него:

— Почему не спишь? — надрывно протянула на грани слышимости, будто боясь спугнуть момент нашего с ним единения.

— Что тебя беспокоит?

Вопросом на вопрос ответил и закусил мочку моего уха. Не задерживаясь долго на нем, носом зарылся в распущенные волосы и заскользил влажными губами по моей шее вниз к плечам. Сминал своими сухими широкими ладонями обнаженные участки моего тела, пробираясь под кофту. Круговыми движениями гладил и сжимал ягодицы, подбираясь несдержанными руками к моей промежности, чтобы с двух сторон растянуть ее в разные стороны, приоткрывая для своих жадных пальцев.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Тимур… — с колотящимся сердцем и с уже затуманенным разумом от его горячих прикосновений, повернула голову вбок и умоляюще прошептала его имя.

Резко наклонился и нахрапом жадно обрушился на мой рот, просовывая язык и выбивая из меня вибрирующий покорный ему стон. Вжал в меня свою эрекцию, доказывая, что и он хочет не меньше моего. Длинными пальцами размазал смазку по и так уже влажным складочкам и поглаживал пульсирующий узелок, вбиваясь мне в ягодицы своим стволом, имитируя движения в сексе.

Нет, это точно наркотик.

Не в силах ему сопротивляться, отвечала ненасытно на глубокий и шумный поцелуй и скользила ягодицами о его набухший член. Но в один миг неожиданно все прекратилось. Он резко оторвался от меня и отошел на безопасное расстояние к противоположной от окна стене, оставляя меня пьяную и обезумевшую.

— Нет, ты серьезно? — насупилась, заводясь от неудовлетворенности, и сделала к нему шаг, но он резко предостерег меня грубым голосом:

— Стой на месте. Мила, я серьезно, тебе нужно пару дней отдохнуть.

Скотина! Пару дней?! Пару? Какого черта тогда надо было меня распалять?

Гамма эмоций проскользнула на моем лице, миллион ругательств так и хотели сорваться с грязного языка, но стоило ли высказываться, когда человек напротив все отчетливо считывал по моему лицу и потешался, откинувшись спиной на шероховатую стену?

— Ты точно кайфуешь, когда доводишь меня, — буркнула все еще дрогнувшим то ли от возбуждения, то ли уже от злости, голосом.

— В этом есть что-то притягательное. Не находишь? — растянул губы в счастливой улыбке от уха до уха, как кот, который до отвала налакался сметаны.

И эта улыбка, вызванная мной… Именно со мной он сейчас открытый и довольный. Я — причина его хорошего настроения! Не его семья, а я!

Господи, как же это сладко…

Почему нам с ним нужно было пройти десять кругов ада, чтобы добиться того, что мы сейчас имеем? Почему в жизни все через жопу? И еще не факт, что у нас с ним все получится. Такова правда жизни. И, как показал мой жизненный опыт — против нее не попрешь.

— Прекрати.

Вздрогнула и сморгнула дымчатую пелену с глаз, осознанно вглядываясь в нахмурившееся выражение лица напротив.

— А ты прекрати лезть в мою голову, — с выдохом глухо отозвалась и отвернулась от него, скрывая свои мысли.

Ничего от него не утаишь!

Закусила изнутри щеку и быстро задышала с отбивающим, пропускающим удары, сердцем. Вслушивалась в давящую на слух тишину и впитывала запах его проснувшейся, заполняющей кухонную комнату, энергетики.

Опустила голову и потерла переносицу, но спустя секунду резко развернулась к нему и начала переминаться с пятки на пятку, бегло блуждая взглядом по темным, угнетающим меня в данный миг, стенам. А когда я приоткрыла рот и начала в разные стороны разводить челюсти и нервно заметно проходиться языком по стенкам щек, оттопыривая их, услышала сквозь нарастающий гул в ушах его вопрос:

— Ты чем-то поделиться со мной хочешь? — осторожно проговорил, словно ступал по минному полю. Ну, в принципе по ощущениям так оно и было сейчас.

Резко застыла после его слов и медленно скосила на него глаза, в панике всматриваясь в его невозмутимое лицо. Громко для нас обоих сглотнула и заторможено кивнула, подтверждая его мысли.

Словом я так и не обмолвилась. Молчала и медлила. До последнего оттягивала разговор и вообще не подозревала, с чего начать. Да и в силу своего горделивого сильного характера не могла развязать язык и пошевелить им.

Еще и Тимур одним только своим видом выбивал из меня остатки последних крупиц смелости. Он ничего не делал. Невозмутимо стоял, опираясь на стену со скрещенными руками на груди, одетый в черную майку без рукавов и фирменные шорты до колен. Но вот этот его пронизывающий взгляд… Взгляд, который прощупывал меня всю и скручивал в своих стальных тисках, невидимо сдавливал за горло, чтобы не смела отступить или снова сбежать от разговора с ним. Казалось, он клал меня на свой язык, как какую-то неведомую начинку, отведывая вкус той или иной боли, мысли, желания или воспоминания.

Еще ничего ему не сказала, а мне уже становилось не по себе… мне уже становилось жутко. От него такого я всегда хотела сбежать и спрятаться. Испариться и исчезнуть с лица земли, туда, где он меня не найдет. Он и его братец невыносимы для человеческого взгляда. Даже для таких, как я…

— Я… я никогда никому ничего не рассказывала про себя. Мне сложно… Сейчас, ладно? — кинула на него затравленный взгляд, окончательно собираясь с силами.

— Я разве тороплю? — его спокойные, в отличие от моих, слова, разливались патокой, как тягучий мед.

Закивала башкой, глядя себе под ноги, и указательным пальцем левой руки прижалась между губ. Кивала, соглашаясь то ли с ним, то ли подталкивая себя.

— Нас с матерью отец бросил, — больно закусила зубами тот же палец и, нахмурившись, подумала, какого черта я вообще начала с этого.

При чем тут он?

Подняла на Тимура свой растерянный взгляд исподлобья, чтобы наткнуться на его равнодушное выражение лица.

— Не понимаю… — бурчала вроде как сама себе. — Почему именно с этого начала? Может, именно он виновник моей сложившейся судьбы? — тихо сама с собой вела разговор, словно была здесь одна.

— Я не знаю, кто он, — бегло посмотрела на него, а потом и вовсе встала к нему полубоком, снова вглядываясь в луну за окном. — Знаю, что он бросил мать, когда узнал, что она ждет меня. Не знаю, какой она была с ним или до моего рождения, — оглянулась на него и, безразлично передернув плечами, бросила слова с язвительной насмешкой, которая была пропитана ядом на моих губах. — Я из неблагополучной семьи.

— Я это в первый день понял, — ровным тоном ответил мне, не отрывая от меня своих мрачных и снова холодных глаз. — Не потому, что ты с улицы. Ты не была похожа на бичевку, даже если брать во внимание весь твой внешний вид тогда.

Запрокинув голову, прикрыла глаза и затряслась в немом смехе, не смотря на то, что в душе разрасталась черная дыра гигантских размеров. Хоть вон… на луну вой от своей безнадежной жизни.

— Тим, ты хоть мог представить, что будешь вместе с бомжихой? — и уже засмеялась в голос, сгибаясь пополам.

— Что с тобой сделали? Что произошло в твоей жизни? — не зацикливаясь на моих нервозных вопросах, подталкивал меня продолжить дальше.

Выпрямилась и повернулась к Тимуру, опираясь поясницей на подоконник.

— Да тут не расскажешь в двух словах, — развела руки все еще с фальшивой усмешкой на губах.

— Мне и не нужно в двух. Я хочу знать о тебе все. Тебе лучше самой рассказать. И тебе будет легче, и мне. В любом случае, я все узнаю, — с ленцой медленно проговаривал мне.

Я вот сейчас не понимала — это очередная маска его, или он и впрямь не нервничает. Меня потряхивает всю, каждое слово пропитано горечью и нервозностью, а ему хоть бы что, как каменная глыба, ей-богу. В данный момент ни чувств, ни каких-либо эмоций.

— Моя мать была наркоманкой и шлюхой, — когда я дрогнувшим голосом произнесла эти слова, смотрела ему прямо в глаза, чтобы не пропустить ни единой эмоции.

Но вот я не учла одного — если этот мужчина не захочет, чтобы его считывали, то это уж точно никому и ничему не удастся.

Казалось, его равнодушное лицо еще сильнее разгладилось, а внешний вид стал более походить на безучастный.

— Она кололась. Столько, сколько я ее помню… — вполголоса проговаривала, глядя в его черные отрешенные глаза, которые затягивали в себя с каждой секундой все сильнее.

Прикрыла веки и начала тихо и медленно говорить, игнорируя его присутствие. Пока что так легче.

— В четыре года я не могла понять, чем мама каждый раз занимается с разными дяденьками. Бывало, один, а бывало, она одна на троих. Я в это время находилась в той же комнате и рядом с их кроватью играла одной из двух потрепанных игрушек.

Судорожно с шумным хрипом выдохнула и приложила руку к саднящему горлу.

— Я не знаю, почему запомнила себя в раннем возрасте, но точно помню, что у меня было детское недоумение. Наверное, потому и отпечаталось в голове.

— Возможно. Но я себя помню отчетливо с двух, — разлепила веки после его признания и словила на себе немигающий стеклянный темный взгляд. — Дальше что? — холодно добавил.

— Это продолжалось до шести лет. Бесчисленный поток мужиков и удушливый смрад уксуса и ацетона на всю хату, — зажала переносицу и безразлично поинтересовалась у него, так как я уже ничему не удивлюсь. — Хоть раз доводилось чувствовать зловоние героина, когда его разбадяживают и варят?

— Да.

Коротко хохотнула и взяла на заметку, что и этот пункт нужно будет записать в справочник вопросов, относящихся к нему.

— В шесть моих лет у нее появился постоянный мужик… — отняла руку и посмотрела на него ожесточенно, вспоминая ту падаль. Неистовый гнев поднимался из глубин и начинал яростно плескаться во мне до покрасневших глазных яблок.

Казалось, Тим явственно все отгадывал по моему взгляду, проводя карандашиком по извилистому пути моего жизненного ребуса.

— В начале ничего не было, — надрывно подчеркнула. — Началось… — закрыла глаза и запрокинула голову, вспоминая первый раз, — в восемь лет, когда я пошла во второй класс.

Замолчала, воскрешая в голове тот день, и непроизвольно из-за подступающей паники закусила губу и пригладила с силой с двух сторон волосы.

— Что? — низкий баритон усиленно склонял меня к правде.

Повернулась к нему, все еще с руками на голове, болезненно цепляясь скрюченными пальцами за волосы и, нацепив сладкую ухмылку на лицо, начала медленно и внятно говорить:

— Ты маленькая беззащитная проститутка! Ну кто тебя защитит? А? Запомни одно самое главное правило: единственное, на кого можно положиться, это только на себя! И даже ты можешь себя предать и подвести… Поэтому, мотай на ус, мелкая паршивка, пока я жив. Учись выживать там, где простой человек может сдохнуть. Учись давать отпор в любую секунду. В независимости от того, кто это будет. Уничтожай свой страх. Дави его в зародыше. Это только твой выбор: быть сильной или быть вонючей никчемной жертвой. Можешь лить никому не нужные слезы, которые в один момент смогут использовать против тебя же. Поэтому, сука, терпи и учись.

К тому моменту, когда я закончила елейно проговаривать свое жизненное правило на все времена, Тим стоял белее стенки с играющими желваками на заостренных скулах, а я с застывшими и невыплаканными слезами, которые прозрачной оболочкой обволакивали глаза и раздражали роговицу.

Развела руки в стороны и, тихо посмеиваясь, пораженно продолжила:

— Ну, в первый раз было неожиданно, и я совсем была неопытна в таких делах, отключилась после первого же удара под дых, — на мужской шее под смуглой кожей острый кадык резко дернулся, а бесстрастный потемневший взгляд остро резанул меня, вспарывая лезвием. — Второй, третий и даже десятый, — перевела внимание на свои пальцы и начала шутя демонстративно их загибать, — может, на двадцатый или тридцатый я научилась правильно группироваться и не так сильно замечать боль. Бывало, он меня избивал просто от того, что ему было скучно. Бывало, у него не было настроения. Ццц, — цокнула и закатила беспомощно глаза, отворачиваясь к окну, скрывая от него свои эмоции. — Вот когда не было настроения, было очень хреново… Всегда было больно, даже с подготовкой и знанием того, что меня ожидает. Он избивал так, что я ссалась под себя или бессознательно отключалась, потому что организм, а уж тем более детский, уже не выдерживал.

Скосила глаза на пачку сигарет с зажигалкой и потянулась к ней трясущейся рукой.

— Он не кололся. В этом плане он был чист, — усмехнулась и сделала глубокую затяжку, наполняя легкие обжигающим дымом и прищуривая слезящиеся глаза. — Алкоголик. Мать так и не завязала с проституцией. Этот алкаш сидел дома и ждал, когда она вернется после очередного клиента и принесет ему пару бутылок водки. Вот так они и закидывались, кто чем. Так я и жила.

Запрокинула голову назад и выпустила медленно сизый дым, наблюдая, как он растворяется в пространстве.

— Бесполезно было кому-то что-то говорить или звать на помощь. Жалкие и ничтожные попытки неизбежного… В доме жило одно отребье таких же, как моя мать и ее сожитель. Я как-то побежала к соседям, — тяжело выпустила из себя воздух и снова затянулась до глубоких ямочек на щеках. — Меня привели обратно к нему и кинули ему пару слов наставлений. Короче, не суть… Я после этого неделю в школу не ходила, потому что с койки встать не могла. Так и не поняла тогда, что со мной было. Кровью харкала я долго. В школе не говорила, потому что там они максимум бы вызвали родителей к директору или инспектору. Ну, а если бы и полезли, то пока бы шли все эти разбирательства и суды, он бы меня просто забил до смерти.

Жестко затушила сигарету в пепельнице и посмотрела на него сгорбленного и с мертвым взглядом.

— Как-то проснулась ночью, а на мне друг его, собутыльник, — на этих словах Тимур начал медленно сползать по стене на пол, не отводя от меня неподвижных глаз. Смотрит на меня снизу вверх, с одной согнутой ногой в колене, подтянутой к груди.

— Мне лет двенадцать было, — приглушенно выдавила, — вроде… я уже не помню… Всеми силами пыталась забыть те моменты своей жуткой жизни.

Задышала часто через рот и правой рукой схватилась за подоконник, сдавливая до боли руку. Стояла к Тимуру полубоком, собираясь духом ему в этом открыться.

— Меня Лёнчик спас. Сожитель матери. Ну как… — растянула страшную улыбку на своем лице и уставилась в одну точку, а вскоре, казалось, через долгие минуты, перевела на него стеклянные расширенные глаза, ловя на себе беспомощный потухший взгляд.

Его эмоции начали пробиваться сквозь броню. Все-таки, оказалась маска.

— Этот уебок хотел меня поиметь. И ему практически удалось. Что я, сонная двенадцатилетняя, по сравнению со взрослым мужиком? Он навалился на меня, закрыл рот, ну и полез мне в трусы. Потрогал… — на этих словах Тимур резко схватился за голову и опустил взгляд в пол. — Уже хотел мою руку запустить к себе в штаны, но Лёнчик, твою мать, как-то услышал. Дружок с меня слетел, заверещал, что это все я. Ну и дальше ты понимаешь. Меня публично на глазах того педофила до гола раздели и отхуярили ремнем. Оттуда, Тимур, и многочисленные шрамы на теле.

На мои слова он только закачался вперед-назад и остекленевшим взглядом смотрел себе под ноги.

— Через год, в мои тринадцать… — прикрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Скатилась на пол, как до этого Тим, и начала жалобным воющим шепотом тянуть слова, рассказывая, чем же все это закончилось.

Казалось, я не съехала на пол, казалось, что я летела с громоподобным ревом с высокого обрыва в скалистую черную пропасть. Мне казалось, что от тех воспоминаний черный мокрый земельный песок с длинными дождевыми червями забивался мне в уши, нос и рот. Казалось, что я до отказа забивалась смертельной божьей карой. Я проклята…

***

Чиче 13 лет. Россия, 2014 год

Захлопнув обшарпанную дверь квартиры, сняла рюкзак с плеча и положила его около входа, снимая обувь.

В согнутом состоянии нахмурилась, чувствуя, как в тишине квартиры слишком больно и быстро заколотилось в груди сердце.

Неужели снова?

Но стоило мне пройти вглубь коридора и повернуть голову в сторону кухни, наткнулась взглядом на Лёву, стоящего в дверном проеме.

Внутри все похолодело, руки, невидимо для человеческих глаз, затряслись, а по спине заструился холодный пот от неконтролируемого страха, от предчувствия, что мне настал пиздец.

Дома никого… И как в подтверждение мне и в награду ему, оглушительным звоном запитый голос разнесся по гадючнику, который назывался моим родным домом. Дом, в котором я не могла найти успокоение, убежище и защиту для себя.

— Лёня пошел в магазин. Сладкая, у нас с тобой минут двадцать точно есть.

Я рванула на выход к двери, а он тут же сорвался за мной. Я успела только один раз трясущимися руками провернуть замок, когда он налетел на меня сзади, выбивая из меня весь дух.

— Надо было, сука, еще тогда вести себя тихо. Было бы безболезненно. А сейчас не обещаю, уж очень долго ждал!

Он затащил меня вглубь квартиры и зашвырнул на середину комнаты. Накинулся сверху и разодрал на мне всю одежду.

— Убрал от меня свои вонючие руки, пидорас! — но на мои задыхающиеся слова он только мерзко заржал.

Мы боролись не на жизнь, а на смерть. Я лежа отражала его удары, но в один момент мне в челюсть прилетел его кулак, на время меня дезориентируя.

Неосознанно мотала головой и расфокусированным взглядом бегала по комнате, все еще пытаясь ватными руками оттолкнуть эту тварь.

Но когда он полизал мои соски, а вскоре прокусил их и услышал мой болезненный хрип, гнусно усмехнулся и перевернул меня на живот. Вроде и осмысление начало возвращаться, и понимание того, что может сейчас произойти.

Резкий прилив сил, и я тут же подрываюсь с пола, но эта сука со всей мощи ударяет локтем своей руки в мою спину между лопаток и валит меня обратно. Задыхаясь, я не сразу понимаю, что сквозь его громкий и визгливый смех мою спину обжигает жуткое пламя до взрывающих искр в глазах.

— Аааа! — булькающе завопила, и от того заработала удар головой об пол.

Он, поставив на мою голову ногу, насильно прижимал к полу, а другой мелкими порезами ножом оставлял на моей спине кровавые полосы.

— Кааайф! Теперь только моя. Ты меня только жди, сладкая. Придется после этого на время затеряться, а через время я за тобой приду. Мало ли, вдруг у Лёнчика все-таки прорежется отцовское чувство. А вот Снежке уже ничего не поможет… — хрипло и радостно заключил. — А теперь дай свою дырочку, — чувствуя, как силы меня покидают, и слыша, как эта мразь смачивает слюной свои пальцы, я в ужасе забила ногами об пол.

Он обвел мой анус и пару раз на всю длину ввел его. От всего происходящего и от боли вперемешку с тем, что он в меня, все-таки, проник, я проблевалась на пол, вымазываясь в своей блевотине.

Тогда, наверное, я из-за паники забилась с закатанными глазами в мучительных и, казалось, предсмертных, судорогах.

***

Наши дни

Резко прекратила шептать губами на грани сумасшествия, когда увидела, что у Тимура, который не отрывал все это время от меня свой неестественный взгляд, полились из глаз крупные слезы. Он, как каменное изваяние, у которого в данный миг нет души и от которого веяло безжизненностью и замогильным холодом, ронял из глубины потусторонних глаз мрачные горестные слезы.

Он, несмело шевельнувшись, словно был обездвижен, на карачках обессилено дополз через кухню до меня и, упав, уткнулся своим лицом мне в ноги. Лежа на животе, вытянулся во весь рост и оплел своими руками мою талию, пододвигая ближе к себе.

Не знаю, сколько я молчала, когда вновь начала. Мы оба понимали, что нужно закончить и больше никогда к этому не возвращаться.

— Очнулась, когда Лёня с матерью надо мной носились и орали.

***

Чиче — 13 лет. Россия. 2014 год

— Ты, гандон, это все твои друзья! Он моего ребенка покалечил! Я вызываю ментов!

— Заткнись, сука! Нас всех загребут, и тебя в том числе. На нарах в первый же день загнешься из-за того, что не достанешь дозу. Ты там будешь вонючим отребьем. Залечим ее! Не сдохнет!

— Ты издеваешься над ней! И дружка своего подозвал, тварь! — вопила мать на него на всю квартиру.

Значит, еще не ширнулась. Думаю, порыв защитить меня через полчаса сойдет на нет.

Хотела подняться, но это было невозможно. Я повалилась обратно на пол, который был в моей блевотине и окрашенной моей кровью моче.

— А ну шаа, кобыла! Иди вдарься, тебя уже трясет! Я все сделаю, она будет, как новенькая!

***

Наши дни

— Ну, он и залатал… Впервые я тогда увидела, как он пересрался и трезвый носился надо мной. Две недели все было, как в тумане. А когда Лёнчик сказал одну фразу, то я, знаешь, как-то быстро пошла на поправку. Не знаю… кажется, тогда я уже была до краев наполнена их дерьмом. Оставалось еще совсем немного до края.

Поморщилась от этих слов, но когда Тимур еле ощутимо сжал меня руками и сильнее приблизил к себе, озвучила ту фразу:

— Если сучка не захочет — кобель не вскочит, — судорожно выдохнула и зарылась пальцами в его взъерошенные волосы, успокаивая себя.

Массировала у корней и пропускала между пальцев смоляные пряди, завороженно ведя за этими действиями глазами, полными слез.

— В один из дней в четырнадцать лет я проснулась и обнаружила, что он у нас дома пьяный зарезал, как свинью, мать.

Тимур сильнее вдавил свою голову между моих ног и напрягся всем телом, словно стоит сделать один неосторожный вздох или движение, и он сорвется, разнесет тут все к чертовой матери, но мы-то оба понимаем, что это уже не поможет.

— Он даже этого не понял. Пнул ее в бочину и в угаре проревел, мол, чего разлеглась, вставай. Они постоянно трахались на виду у меня и дрались, поэтому, знаешь, я не удивилась его выпаду. Я с возрастам предполагала, что так оно и выйдет.

Закрыла глаза и больно уперлась затылком в стену под окном.

— Вот и все. Та девочка Мила в тот день навсегда исчезла. Эти люди истребляли меня каждый день и стирали с лица земли. Каждый день он меня только и учил тому, что я должна защищаться, быть сильной, доверять только себе и выживать в любых условиях. Каждый день учил, забивая так, что иногда мне казалось, так даже мужиков не бьют. Я не знаю, как я выжила с ними. Молилась, чтобы дожить до совершеннолетия, доучиться и свалить от них подальше. Зажииить… Зажить одной, без мразей вокруг себя. В день смерти матери я и стала Чичей. Чинара Чалеева — имя и фамилия матери. Вот все, что я забрала себе из прошлой жизни. Только первые ее инициалы. Больше ничего. Ни фамилии, ни имени. В четырнадцать я попала в детский дом и решила, что хотя бы там вздохну.

Приглушенно засмеялась от тупости тех своих мыслей, глядя на то, как Тимур поднялся во весь рост и взял сигарету в зубы, прикуривая. Наклонил голову к плечу и прищурил глаза от огонька и табачного ядовитого дыма. Сел снова на пол рядом со мной, лицом к лицу. Неотрывно смотрел пронзительно вглубь меня покрасневшими глазами и выдыхал дым, ведя в сторону подбородком.

— Там много было озлобленных и ушлых детей. Да и не дети они вовсе. Как оказалось, по их мнению я лучше, чем они. Какая-никакая, но у меня была семья. Там был один… — растянула последнюю фразу и опустила голову, всматриваясь в свои раскрытые подрагивающие ладони.

— Что он сделал? — чужой голос напротив меня полоснул мой слух.

Я даже скривилась от этого звука. Так мне стало от него зябко и не по себе. Хотелось в комочек скукожиться и спрятаться под теплым одеялом.

— Ну… Ну мы с ним дрались три года, — безразлично выдала. — Два года я отстаивала свое место там. А в последний год он с чего-то решил, что я должна стать его и быть с ним. В силе не уступаю, да и на рожу сойду. Было всякое, — поморщилась и прикоснулась кончиками пальцев к сердцу.

Взглянула на Тимура, который курил и смотрел на меня исподлобья, как безжалостный хищник, который хочет на меня наброситься и всю сожрать.

— По его вине и вине руководства детского дома я оказалась на улице. Я жаловалась, и много раз. Добивалась справедливости, но меня никто не слышал. А как оказалось потом, Артем просто ебался с нашей заведующей. Ему все спускали с рук и закрывали глаза на его проделки. Власть у него там была. Он ночью насиловал как девчонок, так и пацанов. Руководство за непослушание или огрехи детей-сирот закрывало в чуланах или карцерах. Кормили, но херово. Очень. Когда Артем пришел со своими дружками ко мне ночью, я думала, все. Там-то втроем они меня и поимеют, — Тимур отвернулся и нервно стряхнул на пол серый пепел с сигареты, не заботясь ни о чем, и снова потянул её в рот для новой затяжки.

— Но несказанно повезло, что та самая заведующая ночью решила наведаться к нам. Думаю, к своему мальчишке, — усмехнулась безрадостно. — Короче, она сама не поняла, как спасла меня. Я на утро отправилась поведать обо всем нашей администрации, но меня благоразумно, такую легкомысленную и лживую, закрыли на две недели в карцере. Я была уверена — стоит мне оттуда выползти еле живой, голодной, как эта гиена нападет на меня с дружками. Многие оттуда могли убежать ночью в самоволку, но всегда возвращались обратно. Ну а я, вот так вот выйдя из карцера, первым делом дернула оттуда без каких либо документов, вещей и денег.

Потерла глаза и зарылась лицом в ладони, но спустя пару секунд Тимур подхватил меня, как маленькую, и усадил на себя так, чтобы я оплела его талию ногами, а шею руками. Уткнулась холодным носом в его яремную впадину, вдыхая его пряный аромат, заполняя легкие и успокаивая свои нервы.

Его запах словно опьянял и вводил в некий беспамятный транс. Вроде оказалась в сильных руках и железных объятиях, а на самом деле — в лучах солнца на плоту качалась на теплых волнах бескрайнего моря с запахом соли, влажным ветром и нотками миндаля и кокоса.

Снова сдавленно заговорила, разглядывая россыпь мурашек на его смуглой жилистой шее.

— Два месяца я жила в поездах на железных путях. Я боялась сунуться домой, потому как знала, что они в первую очередь приедут за мной туда. Я слонялась два месяца, выжидая наверняка. А когда вернулась в квартиру, то, как оказалось, она уже не моя. Спустили с лестницы вниз головой и уведомили, что они там всегда жили и ни про кого ничего не знают. Не забыв припугнуть, что если еще раз сунусь к ним, то мне не поздоровится. Вот так в нашей ебаной стране решаются дела. Вот так сирот выкидывают за борт на улицу. Ну и итог — я без документов и квартиры начала учиться выживать на улице.

Тимур, оторвав меня от себя, придерживал двумя руками за голову. Ледяными пальцами зарылся в мои волосы, вызывая табун бегающих мурашек по телу, и вытаращился неотрывно в глаза.

— Что?

Но он на мой вопрос приблизил меня к себе, и с открытыми глазами начал покрывать мое лицо мелкими поцелуями. Немигающе смотрел в глаза и вытягивал нужную для него информацию. Ту, которую я побоялась ему открывать, ту, которую я специально пропустила в разговоре.

— Ну? — видя, что я все понимаю, осторожно подтолкнул.

— Я его зарезала, — проговорила и закрыла глаза, чтобы не видеть в глазах напротив обвинение или укор. Будь что будет, но врать я не буду. Пусть сам решает, стоит ли после всего этого продолжать отношения со мной.

— В тот же день. На том самом месте. Без каких-либо чувств. Не раз и не два всадила в него нож. Но прежде… — открыла неживые глаза и посмотрела на безразличное лицо, которое не выражало ни одной эмоции после моих слов. — Прежде я пообещала ему, что больше никогда и никакой твари я не позволю себя унизить, — холодно приподняла бровь, указывая на него. — Господи, как я тебя ненавидела… Всех людей, но тебя больше всех, потому что встал на моем пути, — он заторможено поднял руку после моей реплики и нежно прикоснулся к моему лицу, ведя странным взглядом за своими пальцами по моей коже. — Ты неосознанно возвращал меня в ту квартиру. Не зная, как меня зовут, язвительно называл прозвищем, схожим с моим именем. Из раза в раз втаптывал меня в грязь, как та мразь, которая каждый день проговаривала, что я шлюха, как и моя мать. И ты… ты говорил то же самое. Каждый день, начиная со своих четырех лет, я наблюдала творившуюся вакханалию дома. И ты… ты притаскивал сюда баб и драл их так, что слышала вся округа. Бил меня, учил, приказывал. Я, как твоя шавка, была на поводке. И да… я все делала для того, чтобы избавиться от тебя. Жизнь меня этому научила. Лёня. Люди. Они ничего хорошего мне не принесли. Я от них за всю жизнь слова доброго не услышала.

Замялась и закусила губу, а он взглядом, больным и потухшим, прилип к ней, и аккуратно, с извращенной нежностью освободил ее из плена моих зубов.

— Я ненавидела всех. В один из невыносимых дней моей жизни я отключила все эмоции и человечность внутри себя. До нашей встречи я не познала за свои девятнадцать счастья или добра. А тут еще ты — затаскиваешь меня к себе домой и начинаешь поучать и навязывать свои правила. Ты мне кто? Я тебя знать не знаю! Всю жизнь я была сама по себе. Справлялась сама! Без чьей либо помощи! И на улице такой была. Так легче и проще. Так меньше дерьма хлебнешь. А ты меня, как собаку. Ты меня в то же болото с дерьмом окунал.

Задыхаясь, замолчала в исступлении и смотрела на его остекленевший и застывший на моих глазах взгляд.

— Я следовала одному правилу, только и всего. Запомни одно самое главное правило: единственное, на кого можно положиться, это только на себя! И даже ты можешь себя предать и подвести… — выдохнула и грубо обхватила его лицо с двух сторон. — Хоть в чем-то эта сука была права! Я себя предала. Сдалась. Но не потому, что ты меня сломал. А потому что в какой-то момент я в тебя влюбилась. Как ты мне много насрал в душу, так же много сделал для меня добра. Ты, Алина и Миша. Вы — трое людей, которые сделали для меня очень много. Впервые! Вы заставили поменять взгляды и посмотреть на некоторые вещи под другим углом, — сильнее сжала его лицо, чтобы хоть как-то его растормошить и, словно парализованного, привести в себя. — Но запомни… Я не поменяюсь до конца. Я никогда не буду пай-девочкой, милой и хорошей. С чужими людьми я буду все той же Чичей. Мне все так же глубоко плевать на них. Ничего так и не изменилось. Но вы… вы совсем для меня другое. Пойми и прими, как я тебя приняла с твоим не менее сложным характером. Ты не изменишься по щелчку пальцев, потому что я так хочу. Я не изменюсь полностью, потому что дерьма в моей жизни было предостаточно. В один прекрасный день я сама стала этим дерьмом. Суть моя уже такая. Вырастили меня такой и вдалбливали каждый день люди и жизнь, Тимур. И даже ты… — разочарованно смотрела на то, как он, пришибленный, тонет в моих глазах и признаниях.

Слезы медленно скатывались из черных глаз, а я так и не смогла проронить хоть одну. Все снова во мне застыло. С хрустом, медленно и скрипуче, покрывалась изморозью внутри, ощущая инородные чужие объятия.

— Я боролась с непонятными мне чувствами по отношению к тебе. С собой боролась. С сердцем своим или хер знает, с чем. Ненавидела себя за это, а тебя еще сильнее. Несмотря на то, что тогда я считала тебя ублюдком, сердце мое начало думать совсем иначе, — постепенно, когда до него начал доходить смысл моих слов, широкие брови в недоумении начали подниматься, а глаза загораться живым и таким мне уже знакомым блеском.

— В смысле? — не своим голосом с тяжестью выдавил из себя.

— В том смысле, что тело начало на тебя практически сразу реагировать, — противно скривилась. — Какую туфту в таких случаях задвигают? Тело предало? Бред собачий, — последнее с грубостью прошептала. — Просто иногда мои мозги начинали работать не в том месте, а точнее, между ног, –

пробормотала и сконфуженно отвела свой взгляд, но он схватил меня за подбородок и повернул к себе, желая, чтобы я закончила. Черные глаза блеснули, приказывая мне высказаться до конца.

— Я не помню, когда это началось, — нахмурилась и вырвала свою голову из его захвата.

Отвернулась от него и перебирала в памяти все первые дни, когда жила у него.

— Мне кажется, я что-то почувствовала, когда я собиралась в тебя кинуть нож, — я напряглась, и он вслед за мной. — Я не хотела тогда причинить тебе боль. Я просто хотела выбраться из твоей ловушки. А когда увидела рану, — машинально перевела внимание на его руку и одним пальцем правой руки провела по белесому длинному шраму на его коже, оставшемуся после моей выходки, — когда ты обрабатывал рану, внутри что-то всколыхнулось. Да хер пойми! Это было странно! — с психу немного повысила тон и оторвала от него руку. — Я… Тело мое вообще никогда не откликалось ни на кого, — прикрыла глаза, кидая на свои щеки тень от подрагивающих ресниц.

Закусила губу от нашей откровенной ночи, прокручивая весь разговор. Так я его представляла? Нет…

— Понимаешь, я думала, что фригидная, — его короткий смешок и мой убивающий взгляд на него.

— Неудивительно. Я насмотрелась на всю жизнь вперед. И тогда… — сглотнула и посмотрела на него, извиняясь, — тогда, после больницы…

— Маленький, я уже понял, — перебил меня, видя, как мне тяжело.

Заметила по глазам, когда завороженно накручивал мои пряди на свой палец, что сопоставлял сказанное мной с прожитыми нами эпизодами.

— И… я не могу на все сто сказать, что этот страх исчез. Мне понравилось, но иногда голова может сыграть со мной злую шутку.

— И в этом я тебя тоже понимаю, — тяжело вздохнул и зажал переносицу, сильно зажмуриваясь.

Казалось, он долго молчал и все обдумывал. Я думаю, ему нужно время после всего сказанного, чтобы все это осознать, принять и через это пройти. Если я ему небезразлична, то и ему будет тяжело нести этот груз знаний. Если я ему нужна, то всё, что он сейчас услышал, никак не повлияет на нас и его решение в прошлом быть вместе.

— Что с тем, который… — скрипящий, ломкий голос раздался рядом со мной, — который…

— Не знаю… Не знаю, что с тем ублюдком, и не имею представления, что со вторым, из детдома. Надеюсь, что они так же подохнут, как тот, с которым мне довелось вместе жить. И нет… это не образно говоря. И да… я такая… Только тебе решать, Тимур, хочешь ли ты видеть рядом с собой такую.

Он продолжал сидеть напротив меня молча с зажмуренными глазами, устало потирая переносицу. Не кинув на меня ни одного взгляда, продолжал, казалось, внимательно вслушиваться в мои дикие и желчные слова.

— Я не хотела тебе говорить, — приглушенно быстро зашептала. — Всячески старалась уйти от разговора. Чего стоил разговор только об имени. Имя, которое вновь возрождало во мне не только воспоминания, но и ту сломленную слабую девочку. Одно только короткое слово возвращало меня в пучину былого мрака и затхлой гнили.

— Я бы узнал и без тебя, — спустя долгое время, раздался его низкий хриплый голос.

Когда я окунулась в себя и погрязла в былых воспоминаниях, он поднялся во весь свой рост и нагнулся за мной, чтобы подхватить меня на руки. Бережно сжал в своих объятиях и прислонил к своему горячему телу, покидая пределы кухни и направляясь в сторону своей комнаты.

А может, уже нашей…

В этот вечер мы больше так и не обмолвились ни единым словом. Он уложил меня на свою смятую постель, пропитанную запахом наших тел и возбуждением, прижимая к своему подрагивающему горячему телу.

Мы уснули не сразу. Еще долго смотрели друг другу в глаза, и, казалось, молча извинялись за многое друг перед другом.

Я так и не осмелилась вновь завести разговор насчет совершенного мной умышленного убийства. Он по этому поводу так ничего и не сказал мне, и я решила, что еще не пришло то время. Возможно, и ему требуется так же, как когда-то и мне, время, чтобы осознать всё произошедшее в моей прошлой и, казалось, далекой жизни.