Бесчувственные. Цена свободы — Глава 32

Глава 32

Ощутимо прикусив нижнюю губу, с каждым моим шагом вперед усилием воли старалась держать свой рот на замке и сохранять хоть какое-то самообладание. Жизнерадостный смех, сияющая улыбка и куча торжествующих невысказанных слов рвались из меня наружу. Мне казалось, что в сей миг я с ног до головы была залита пунцовым багрянцем из-за того, как всю меня распирает от неудержимого счастья.

Шмыгнув носом, резко накинула на голову большой капюшон и стремительно обернулась на идущего позади со сверкающими глазами Тимура, который, казалось, прекрасно чувствовал все, что сейчас со мной происходит, и внутри себя тихонечко потешался надо мной.

— Прекращай ворон считать. Вперед смотри, — проговорил мне вполголоса, очень хорошо маскируя свой смех.

Прежде, чем развернуться, увидела скользящую плутовскую улыбку, пригретую на его своевольных губах.

В утреннем полумраке продолжала свой путь по каменистой лестнице и без устали вертела башкой из стороны в сторону, чтобы не пропустить ни одного завораживающего, одаренного волшебством закуточка. Идя по крутой и скользкой каменистой тропе, попутно поддевала носком белого кроссовка небольшие булыжники и камушки, а иногда от нетерпения и обуревавших меня эмоций срывала с деревьев маленькие веточки или зеленые листочки, кладя их себе на язык, словно пробуя их вкус.

— Вот ты обезьяна, честное слово! — резюмировал Тим, глядя на мои действия, и позади меня тихо в голос начал посмеиваться.

— А ты образина! Но я же молчу! Я же держу свое мнение при себе! — развела руки в стороны и, не оборачиваясь, громко, со счастливыми искрящимися нотками в голосе, ответила ему.

После моего откровенного высказывания мы оба, не выдержав, одновременно с ним рассмеялись в голос.

— Я не верю! — все-таки не сдержавшись, счастливо прокричала в пространство. — Ну скажи мне! Скажи еще раз, где мы?! — остановилась и развернулась к нему с широкой улыбкой от уха до уха.

Тимур, сделав пару шагов, сокращая между нами дистанцию, с улыбкой на чувственных губах очень бережно зарылся в мои волосы, оттягивая мой накинутый на голову капюшон.

— Ты серьезно? Шестой раз повторить? — потешаясь надо мной, приподнял ехидно бровь.

Тут же обвила его жилистую шею руками, и с выпученными глазами ошеломленно начала ему шептать:

— Да хоть десять раз! Хоть пятьдесят! Боже мой, ты хоть понимаешь, где мы? Ответь! — но не успела я еще даже толком договорить, как он, либо от моего светящегося вида, либо от реакции или голоса, запрокинул голову назад и начал громко и заразительно гоготать.

— Мы в Норвегии, малыш, — сквозь смех еле вымолвил мне, спустя пару минут.

— Я в Европе! Я в Норвегии, Тииим! — отлипла от него и с раскинутыми руками начала крутиться на месте, как непоседливый волчок. — Каких-то пять часов в самолете, и я очутилась в сказке! Пять часов в огромной махине около иллюминатора с открывающимся видом бескрайних воздушных облаков.

— Маленький мой, — резко поймал меня своими ручищами и зажал мое лицо с двух сторон, чтобы тут же наклониться и покрыть жадными и быстрыми поцелуями все мое лицо.

— Ладно, пошли! Я хочу к рассвету оказаться на вершине утеса, — еле как выпуталась из его стальных тисков, и то потому, что он мне это разрешил.

Вчера вечером по прилету мы устроились в небольшом уютном отеле, который был расположен на высоте 270 м над землей. Приняли вместе душ и отправились в местное кафе, которое располагалось на улице, прямо под открытым ночным звездным небом. Как поведал мне потом Тимур, в горах очень рано темнеет, и это вполне нормально, что в восемь часов вечера здесь уже ночь.

И вот сегодня мы поднялись засветло, чтобы примерно через два часа оказаться на вершине утеса. Взяли с собой только пару бутылок воды, стараясь ничем себя лишним не нагружать. От нашего отеля до вершины всего лишь 4 км, и вполне можно прогуляться пешком, тем более, на каждом углу такая красота.

— Еще раз, как называется утес?

— Ты опять, что ли? — снова рассмеялся, когда мы возобновили движение.

— Нет, я снова забыла!

— Утес Прекестулен.

Молча кивнула, и в очередной раз закрутила головой по сторонам. Сердце в который раз за последний час защемило от открывающейся красоты. Мне еще не доводилось видеть такие красоты даже через экран телевизора. Да и передал бы он всю эту красоту, атмосферу и краски?

— И часто ты так отдыхаешь? — протянула с издевкой, интересуясь у него.

— Впервые. Я как-то не особо выезжал отдыхать. Если, конечно, не считать Казахстан, — после его признания, ощутила холодок внутри и нехорошее предчувствие.

Обернулась к нему через плечо и, словив на себе его серьезный пронизывающий взгляд, ласково улыбнулась ему, тем самым смягчая вдруг накалившуюся обстановку. Улыбкой старалась не только погасить его проснувшийся внутренний накал, но и показать, что верю и доверяю ему.

Случайно споткнулась и, закусив губу, иронично рассмеялась, когда услышала его очередные нравоучения:

— Смотри под ноги, а не на меня! Я понимаю, что ты без ума от меня и я красавчик, но я не особо хочу, чтобы ты тут себе ноги переломала.

Мы одновременно с ним громко захохотали — я от его самоуверенного тона и наглости, а он, казалось, от неожиданности, что вдруг брякнул такое.

— Да уж… Даже жаль тебя разуверять в этом, — до сих пор посмеиваясь, неслышно вымолвила, но думала я уже совсем о другом.

Мне казалось, что после его вчерашней пьянки что-то поменялось в наших с ним отношениях. Словно он, наконец-то, все переварил и постарался отпустить, чтобы начать со мной новый жизненный путь. И эта поездка только доказывала то, что он протаптывает для нас новую дорогу в светлое будущее.

Почему-то именно сейчас, идя в утренних сумерках по каменистой тропе среди разнообразнейших горных ландшафтов, поняла, что у нас с ним все будет хорошо, что мы с ним теперь одно целое, что мы сплотимся в один синхронный механизм.

Мы многократно поднимались и спускались на перевалах, потому что дорога на Прекестулен была проложена на разных высотах и проходила через несколько различных поясов растительности. От лесов у основания тропы до мхов и лишайников на высокогорье.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Боже, Тимур, мы вроде дошли, — прохрипела ему и стянула с себя капюшон, глядя вперед на практически ровную вершину утеса.

— Ага, — на выдохе произнес, и я, нахмурившись, тут же обернулась к нему.

— Нет, ты сейчас серьезно? Вот в таком месте травить себя сигаретами? — я так засмотрелась и растворилась в природной красоте, что даже не уловила звук, когда он прикуривал сигарету.

Развела руки в возмущении, но секунду подумав и глянув на его насмехающуюся рожу, подошла к нему, гневно дыша, и резко вырвала сигарету из его пальцев.

— Чтобы до Новосибирска я эту гадость не видела у тебя в руках, — злостно прошипев на него, сломала сигарету. — Черт! Даже мусорить тут не хочу! — но неподалеку увидела на смотровой площадке маленькую урночку, вбитую в скалистый утес.

— Змея, — хохотнул и поцеловал меня в макушку. — Пойдем, посмотрим вид.

И тут я в самом деле растворилась навечно, когда увидела головокружительный завораживающий вид с вершины.

— Бог ты моой… — еле прошептала губами и превратилась в камень, как этот утес. Я готова была навечно тут остаться жить, чтобы каждый день видеть такую бескрайнюю красоту.

Лихорадочно бегала глазами по открывающейся местности, задевая взглядом такую же, как и моя, застывшую мощную фигуру Тимура.

— Иди ко мне сюда, — кинул на меня взгляд через плечо и протянул мне руку.

— Смеешься? Я даже пошевелиться не могу, — в ответ он молча приподнял уголки губ в умилительной улыбке и продолжал ожидать меня с вытянутой рукой.

Сократила между нами расстояние и сделала глубокий вдох, когда оказалась на самом краю огромнейшей каменистой глыбы. Смотрела вниз на узкий извилистый и глубоко врезающийся в сушу морской залив со скалистыми берегами. Казалось, чистейшая ледяная вода с клубами исходящего пара обнимала каждую горную вершину и скалу.

— Это морской залив Фьорд, — на грани слышимости раздался над моим ухом низкий голос Тимура. — Здешняя вода плещется в твоих глазах. Каждый раз, когда смотрю в них, утопаю, как маленький бумажный кораблик в этом глубоком заливе.

Я даже не смогла пошевелить языком, чтобы что-то ему ответить после увиденных мной бескрайних видов и его внезапных теплых, пропитанных искренностью, слов.

Я, наслаждаясь, обводила глазами ярко-голубой с холодными оттенками залив и острые на вид, покрытые зеленым мхом и желтым лишайником, скалы. Вдалеке вырывала взглядом снежные, отблескивающие своей белизной, вершинки гор.

Заторможено перевела взгляд на носки своих кросс рядом с краем уступа обрыва. Не спеша сдвинула ногу вперед, наполовину свесив ее над пропастью.

Часто задышав, почувствовала, как в ушах зашумело — то ли от величия этой горы, то ли от давления на высоте. Неосознанно вытерла влажные ладони об штанины белых свободных спортивных трико и приложила одну к груди, где сердце беспокойно отбивало ритм и, казалось, проваливалось в живот, а вскоре, замерев, замертво валилось к ногам.

И я не понимала — я еще жива и стою, или это уже моя душа витает здесь?

— Ты как? — в пустынной мертвой тишине раздался его отчего-то пугающий шепот.

Вздрогнула и в тот же момент почувствовала, как он, зайдя мне за спину, обвил мою талию своими сильными руками, прижимая ближе к себе. Устроил свой подбородок на моей макушке и крепко меня сжал, словно чувствовал, что загадочная, наполненная мраком и волшебством низина, нашептывая, подзывает меня к себе.

С расширенными глазами и учащенным дыханием, зачарованно смотрела вниз, чувствуя, что внутри меня пробуждаются новые, незнакомые мне инстинкты. Снова холодные и неприятные мне. Я, не шевелясь в надежных мужских объятиях, словно вела борьбу с невидимыми мне силами. Пыталась отбиться от них, корчась в собственных муках. Пыталась порвать между мной с неизвестностью нити, пропитанные ядовитой гниющей смертью.

— Так хочется прыгнуть… туда, — прохрипела, и из-за окоченевшего тела конвульсивно кивнула головой, — вниз… я, словно подбитая птица, прямиком лечу вниз. Стою тут с тобой, но на самом деле я уже почти там… внизу… в леденящей, замораживающей все тело, прозрачной и чистой воде. Чистая… Вода, которая принесет мгновенную смерть… Может, она очистит? А? Смоет с меня всю грязь, — словно в бреду, резко перестала шептать, когда Тимур до того сильно меня сжал, передавливая мое тело поперек, что я даже не могла сделать глоток живительного воздуха.

— Никогда… Я тебя никогда не отпущу. Не дам тебе сорваться. Больше не дам. Ты теперь моя навеки. Ты чистая, маленький. Ты моя светлая девочка, — нашептывал на ухо и покрывал нежными поцелуями мои волосы, висок, щеку и ушко.

— Для чего ты привез меня сюда? — с трудом севшим голосом выдавила из себя, сильно задрожав в его руках.

— Чтобы отпустила. Я хочу, чтобы ты отпустила здесь все свои страхи. Я хочу, чтобы ты освободилась от того дерьма, в котором жила. Хочу, чтобы наш путь начался отсюда.

— А ты сможешь? — развернулась в его руках к нему лицом и так же, как он меня, обняла его за талию, собирая в своих ладонях ткань его широкой черной толстовки. — Ты сможешь отпустить все, что узнал обо мне? Ты месяц со мной об этом не заговаривал. Я не понимаю, что и о чем ты думаешь.

— Я рад, что он сдох, — вдруг перебил меня и отвел свой потемневший взгляд, направляя его вдаль, к лысым скалам. — Но мне жаль, что это сделала ты. Мне так жаль, что тебе пришлось вырасти в таких условиях. Тебе пришлось расти с ними. Пришлось в четырнадцать лет из-за какой-то мрази познать, что такое убийство. Хочешь узнать, осуждаю ли я тебя? — на последней фразе опустил голову вниз, цепко впиваясь в мои глаза.

Невыносимая чернота его глаз проникала в меня и мучительно окутывала каждый уголочек моей и так подрагивающей души. Безумная улыбка маньяка медленно расползалась на смуглом и таком безобразном сейчас лице.

— Кто я, чтобы осуждать? — ядовито прошептал мне с тянущими нотками, как одна из тварей потустороннего мира. — Он бы все равно сдох. Не от твоей руки, так от моей бы, — пожал безразлично плечами и, если это было возможно, еще сильнее расплылся в мерзкой улыбке.

— Я тебя в такие моменты опасаюсь, — без смеха честно призналась ему. — Ты иногда смахиваешь на психически нездорового серийного убийцу, — но он даже не обратил внимания на мои слова.

— Знаешь, что случилось с тем нерусским уебком?

Это он на Ризвана намекает?

Сколько я прокрутила мыслей о нем? Сколько гадала, что же с ним произошло? Я ведь его больше ни разу не видела после того дня.

Но мне вот от этого его невменяемого вида было очково задать простой вопрос, состоящих из трех букв — что.

Ведь я так ничего и не знаю о Тимуре. Кроме его работы и семьи, больше ничего. Кто он? Почему знается с людьми, от которых большинство старается держаться подальше? На что он может пойти и что сделать, когда ему самому или его близкому грозит опасность? Как и чем он жил всю свою жизнь?

Белый лист, Мила…

— Что? — все же выдавила из себя и в ожидании прикусила изнутри щеку.

— Я закинул его в ментуру, в колонию, — тут же исправился, когда я свела брови в непонимании, — отправил его на недельку в отпуск к голодным дядям, но, как оказалось, ему очень понравилось, и мы решили еще немного его там придержать, — все это он мне говорил, глядя в глаза, посмеиваясь.

И в глубине его угольных глаз не было и доли сожаления. Пустота. И вновь холодная и неживая.

— Зачем? — задала ему тупой вопрос и сглотнула, догадываясь уже о правильном ответе.

— Очко растянуть. Жалко, конечно, что малый немного двинулся. Он мужикам очень приглянулся, — оскалился, демонстрируя свои белые зубы.

— И чтт. тто? — протянула, заикаясь.

— В психушке, слюни пускает, — я хотела дернуться, но он тут же пресек все попытки на побег и жестко сдавил меня. — Нееее… чего ты? Не отпущу. Испугалась? — давил на меня своим весом и омерзительной удушающей аурой.

— Я предпочитаю…

— Смерть? — насмешливо перебил меня. — Для чего? Так же совсем неинтересно. Я даже не прочь снова ему помочь, если вдруг он оклемается.

— Ты еще хуже, чем я, — мотнула головой и ошарашенно посмотрела на него. — Откуда в тебе эта зверская кровожадность?

— Да перестань, — скривился и продолжил. — Я был добр к нему. Очень! Тебе лучше не знать, что бы я сделал с твоим сожителем. И да, я тоже надеюсь, маленький, что та падаль, которая посмела тебя тронуть, сдохла, — и вот этот его маниакальный предвкушающий блеск подтолкнул меня на не очень хорошие мысли.

Он замолчал, наверняка давая мне время все переосмыслить. Но вот если мне еще было какое-то оправдание, то ему…

— Тимур, почему? — спустя продолжительное время, снова запрокинула голову на него и уставилась на опасный прищур, который был направлен вдаль.

— Потому что ты моя, — просто ответил и разулыбался, как невменяемый, так и не взглянув на меня.

— Почему ты такой? Что с тобой случилось? Почему у тебя с пятнадцати лет вспышки агрессии? Почему ты так мало спишь? Почему периодически тебя всего выворачивает наизнанку? Почему ты с людьми такой… закрытый, отчужденный, что ли? Я…

Стремительно запнулась, стоило ему опустить на меня тяжелый пронизывающий взгляд, который с удовольствием щупал всю меня даже через слои одежды. Словно он хотел понять, искренне ли я готова к его рассказу.

— У меня есть причины так к ним относиться, а у тебя, Тимур? Какие они? Поделишься со мной? — разжала на его талии заледеневшую руку и несмело прикоснулась к его щеке.

— Да, — прохрипел и повернул голову вбок, зарываясь в мою ладошку своим лицом, обнюхивая ее, как животное, и страстно целуя.

Из-за этого действия его капюшон сильнее сполз с головы на лицо, немного прикрывая глаза и делая его еще более устрашающим.

— Только истории наши разные. И то, что случилось со мной, не сравнится с твоими эпизодами из жизни, Мила. Хотяяя, о чем это я? Не сравнится со всей твоей жизнью! — вдруг резко нагнулся и с закрытыми глазами вдавил свой лоб в мой.

— Я так сильно перед тобой виноват, — быстро зашептал на грани отчаяния и сжигающей кислотой боли. — Я не думаю, что когда-то смогу простить себя за то, что мои руки причиняли тебе вред. Не прощу за то, что я обливал тебя и пичкал отвратительными унижениями. Не хочу твоего прощения, — на последнем приоткрыл свои глаза со слезящейся пеленой и отчетливо мне высказал.

— Что ты несешь, Тим? — растерянно шепнула ему.

— Я не хочу, чтобы прощала. Не заслужил я этого. И с твоей судьбой, теперь да, я понимаю, что мое рукоприкладство будет всегда стоять между нами. Я все сделаю для тебя, но я никогда не искуплю перед тобой свой грех, — прижался к моим губам своими подрагивающими, и чего-то пережидал, не целовал.

— Что случилось? Почему ты такой? У тебя ведь была семья… — напрягся после слов о семье и медленно оторвался от меня, нервно теребя зубами нижнюю губу.

Глядя мне в глаза, на грани слуха начал свой рассказ, и за все время, что говорил, ни разу не оторвался от меня.

— Я помню себя с двух лет. И мне уже тогда казалось, что я отличаюсь от всех. Я маленький ребенок, я человек, но скроен я был иначе, нежели все. С детства… Я просто был другой. Я уже с самого детства ничего и ни к кому не чувствовал. Вообще. С самого детства мне был знаком лишь один цвет — серый. Я как дальтоник. Только рядом с родителями динамика цвета немного возрастала и делала картинку красивее, ярче, более глянцевой. Только с родителями я чувствовал тепло внутри, уют, заботу. Поглощал, как эгоист, внимание от них. Всем казалось, что со мной что-то не так, и каждый пытался вдолбить это знание моей матери, а иногда и отцу.

Он резко замолчал, стоило упомянуть родителей. У него с упоминанием их даже голос сразу срывался и ломался. Он все-таки еще не пережил их смерть… Как бы я вначале над этим ни смеялась, теперь понимаю, что я мыслила верно.

Он полез в карман толстовки и вытащил сигарету, вкладывая ее в рот. Заметно было, что он сильно нервничает от того, как долго не мог прокрутить колесико на зажигалке. Немного отклонился со мной в сторону, придерживая меня за талию. Прикурил сигарету и запрокинул голову наверх, глубоко затягиваясь и выдыхая клубы густого табачного тумана.

— В пять лет я почувствовал прожигающую дыру в солнечном сплетении. Без пиздежа. Я шел тогда домой с улицы, и меня по дороге скрутило так, что думал, у меня случился какой-то приступ. Как оказалось, мать родила.

— Руслан, — прошептала ему, и он, не глядя на меня, еле уловимо кивнул.

Вновь сильно затянулся, опасно прищуривая глаза, и показалось, что даже не от дыма, а от далеких, бередящих душу воспоминаний.

— Я его даже не видел. Не знал, что мать легла в больницу и вот-вот родит. Это была просто мистика. Мать переживала, что я… безэмоциональный… абсолютно на все. В семье, конечно, я был другим, но она боялась, что я буду плохо относиться к Руслану, видя мое отношение к окружению. Сейчас, будучи в своем возрасте, я думаю именно так. В нашей семье, в семье моих родителей, была очень важна семейная связь, — как-то отталкивающе усмехнулся, словно вспомнил что-то омерзительное и ничтожное.

— Мама постоянно прикладывала мои руки к своему животу, постоянно пыталась меня настроить, что скоро в нашей семье появится еще один маленький человечек. Мой младший братишка. Она целенаправленно готовила меня к этому. Батя не думаю, что переживал, но мама — да, очень. Она… — горько усмехнулся и зажал двумя пальцами фильтр, сильно затягиваясь последний раз и рывком откидывая бычок в сторону, — слишком чувствительная, мнительная, эмоциональная, сумасшедшая, позитивная, потрясающая… была…

Я скривилась в спазме и изо всех сил постаралась сейчас не расклеяться. Сжала кулаки, больно впиваясь ногтями в ладони, и вдыхала его отчаяние, которое безжалостно таранило его сердце, а вслед за ним заодно цепляя и мое.

— Руслан в неё… Он полное отражение сумасшедшего характера матери. И вот я, оклемавшись, добрел до дома, а там отец дикарем рвет и мечет по квартире. На нервах ждал дома, потому что мать запретила ему в роддом приезжать. Вот так, ни разу не видя братишку, вообще не имея понятия, кто это, не слыша звука его голоса, я ощутил толчок и сильное жжение в груди. И ты думаешь, в детстве я был рядом с ним? — последнюю фразу язвительно пропел и посмотрел мне в глаза.

— Если судить по вашим отношениям, то да… вместе.

— Я, мелкий долбоеб, с чего-то решил, что он — ядерная опасность, и от него надо держаться подальше. Но с первой минуты, когда его привезли, и я его увидел — понял, что навсегда отдал ему свое сердце. Глядя в его уже тогда умный взгляд, понял, что я слаб перед ним. Убежал из комнаты и до его пяти лет обходил его стороной. Вообще ничего. Я даже ни разу на руки его не поднимал, как бы ни старалась меня склонить к этому мать. Не разговаривали, не смотрели друг на друга, вообще ничего. Но это не меняло того, что с каждым годом и днем меня все сильнее и сильнее тянуло к нему. Понимаешь, я вообще ничего и никогда не чувствовал, а тут такие эмоции к нему, сметающие все. К маленькому человечку. На все свои карманные деньги скупал ему его любимые машинки и тайно подкидывал в его коллекцию.

— Что случилось? Как вы начали общаться? — крепче обняла его и, поникнув, уперлась своим лбом ему в грудь.

Поцеловал меня в макушку и глубоко вдохнул запах моих волос, сильнее укутывая в своих объятиях.

— Никак. В один момент сдался и понял, что не хочу от него бегать. Что сдерживаться уже не могу, потому что чем старше он становился, тем все больше напоминал буйный вихрь, с которым хотелось находиться рядом. Жизнь из него потоком бежала. С рождения! Извергал фонтан эмоций и чувств. Мне с детства казалось, что его еще в планах не было, но он свыше уже успел нагло отобрать у меня все эти качества. Словно в одном человеке все помножено надвое. В него была заложена незаурядная и мощнейшая энергия. Пока он тихо и убаюкивающе говорил, я по крупицам вспоминала его и впрямь одержимого братца.

— Брат для меня с самого детства был всем. С моих пяти лет. Я очень сильно любил родителей. Как можно их не любить? Это заложено в нас. Во всех! Даже ты о своей отзывалась по-человечески. Ты забрала ее инициалы. Не свои почему-то, а ее.

— Да… — сипло выдавила. — Я не чувствую ненависти к ней. Она больная была, понимаешь? Не человек. Подобие. И мне ее было жаль. Была, конечно, и злость, и ненависть в те периоды, но я тогда всех их ненавидела. В моменты боли и отчаяния ты винишь всех… даже невиновных.

— Но она виновата, Мила.

— Я знаю, знаю… — успокаивающе произнесла, потому что он начал заводиться. — Но, как ты уже заметил — она моя мать, и другой я не знаю. И зарезала я Леню… Не знаю… то ли из-за себя, то ли из-за нее, — Тимур с наслаждением зарылся в мои волосы и вдавил голову в себя, тем самым стараясь даровать спокойствие.

— И вот так я по жизни шел одиночкой. Я общался, встречался с девушками, учился, помогал отцу на работе, но везде был не я. Не настоящий я. Везде и со всеми на роже для того или иного человека надета нужная маска. И только с братом я до последнего был искренним. Он, бывало, так заглядывал мне в душу…

— Можешь не объяснять, — перебив его, хохотнула и запрокинула голову на него, прикасаясь к его губам, так как он был низко наклонен ко мне. — Я успела изучить его взгляд. Я вообще впервые столкнулась с такими невыносимыми взглядами, как у вас, — потянула уголок губ и легонько ударила его кулаком в плечо.

— Мои родители были гонщиками, — заторможено прошептал мне в губы и отклонился, почему-то желая сейчас разорвать контакт со мной и отодвинуться от меня, но я не позволила. Сильнее сжала его по бокам за кофту, удерживая возле себя.

Тяжело выдохнул и насупился, но через мгновение, когда я дернула за его кофту, призывая, чтобы продолжал, он все-таки начал говорить:

— С детства в нашей квартире были толпы народа. Я вырос среди гонщиков. С отцом жил, можно сказать, на треке. Для родителей это была вторая семья. И всякий раз они старались внушить это нам с Русланом. Но, как ты поняла, мы с ним не от мира сего. Нам, честно говоря, было на них всех поебать. Отец гонялся парно с матерью, и они были не последними людьми на гоночной трассе. К отцу очень много людей приходило за советом. Очень многим семьям он помогал. На нашем треке, где проходили гонки, он имел большой вес и влияние на зарплаты гонщиков. Что-то вроде соучредительства в этом бизнесе, — зажал переносицу, очевидно, готовясь к важному.

Но, не выдержав, замер, а вскоре протяжно выдохнул и запрокинул голову к синему туманному небу, чтобы хоть как-то скрыть сейчас от меня всю боль и безысходность, которая отчетливо плескалась в его колючих смоляных глазах.

— Мне было пятнадцать, Руслану десять. У них гонка была важная, на кону большие деньги стояли. Руслан в тот момент накосячил, и мать была зла. А мы втроем старались ее беречь. В тот день она заставила нас поехать с ними на трек, — я напряглась и сжала его сильнее, понимая, куда он клонит.

Неужели на его глазах? Я… я видела мать убитую, но не видела, как та сука резала ее…

— Мы сильно опаздывали на гонку. Когда все загрузились в машину и уже отъехали от дома, я снова почувствовал что-то неладное. Знаешь, было примерно так, как с Русланом, когда он родился. Только тут в разы хуже и… пиздец как страшно… За два года до этого маме сон приснился… что они умерли и мы остались одни. Что, блядь, за стечение обстоятельств? — наигранно возмутился и развел руки в сторону, а вскоре зарылся в свои волосы, оттягивая капюшон по бокам и, недоумевая, смотрел в небо.

— Я ведь, Мила, почувствовал, представляешь? — срывающимся голосом процедил сквозь зубы.

— Тиим? — с подступающими слезами прохрипела и потянулась руками к его лицу, но он, как неживая статуя, так и продолжал стоять и пялиться в небо с запрокинутыми к волосам руками.

— Мать решила поехать домой со мной и Русланом. Отец отправлял нас на нашей же машине. Ему никак нельзя было бросать гонку. Заезд был важный. Теперь я понимаю, какие там бабки были завязаны. Мы бы по миру пошли, если бы он не явился. Но я ее отговорил… Понимаешь? Я! Их сын. Я собственноручно отправил своих родителей на тот свет.

Когда на последних словах у него затрясся подбородок, он резко начал сильно тереть ладонями свои глаза.

— Как ты можешь такое говорить? Что в твоей голове? — прижала свои ладошки ко рту, пытаясь заглушить свои всхлипы. Я даже не поняла, что мои слезы дорожками бегут по щекам.

— Правда. Я мог согласиться, и тогда хотя бы мама была сейчас жива. А так… я почувствовал и промолчал, как крыса, подталкивая их отправиться всем вместе на стадион.

— Ты не мог знать. Как можно по плохому предчувствию на сто процентов знать, что случится?

— Ты понимаешь, что от этого суть происходящего не меняется? — с взъерошенными волосами и красными опухшими глазами впервые за долгое время посмотрел на меня и с насмешкой задал вопрос. — Понимаешь, что я живу с этим, зная, что у меня был шанс ее остановить? Представляешь, что я испытываю, когда вижу брата, или когда мы затрагиваем тему родителей? Понимаешь, что я, как трус, боюсь ему признаться, потому что до чертиков боюсь потерять его навсегда? У него пуля в башке, и я каждый раз не знаю, что от него можно ожидать даже в пустяковой ситуации.

Замолчал и все же отошел от меня, складывая руки на груди. Уперся взглядом на притягивающий своей красотой голубой залив, стоя с опущенной головой у края пропасти.

— Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами.

Стоило ему тихо начать, как меня забила крупная дрожь. Стояла позади него и тряслась, как осиновый лист на ветру, обнимая себя, хотя тут была тишина и ни единого ветерка. На меня постепенно, откуда-то из глубинных недр, накатывала та же неизведанная болезнь, которой болел и он после моего признания ему.

— Мне до сих пор кажется, что тогда не родители перевернулись на треке на наших с Русланом глазах, не отец горел заживо в своей тачке, — после его откровений затряслась в немых рыданиях и постаралась не выпустить изо рта ни звука. — До сих пор кажется, что в тот день не они умерли, а я… У меня все моменты пронеслись в голове… когда я мало уделял им время и не выказывал им своих чувств. Обделял их, потому что с детства с башкой было не все в порядке. Потому что, по неведомой мне причине, в прекрасной семье я был бесчувственной тварью. В тот момент я просто думал, что это тот же сон, что и маме приснился пару лет назад. Сука, как же я был с ними холоден… — медленно, словно в каком-то трансе, протянул последнюю фразу.

— Если бы я только знал… — неверяще медленно качал головой. — Отец умер на месте. Мама через пару часов на операционном столе. Мы успели попрощаться с ней.

Я обдумывала и прокручивала его слова, а он, возможно, с каждой секундой все сильнее погружался в те, отравляющие всю его сущность, воспоминания.

— Знаешь, я еще до тебя задавал себе вопрос бесчисленное количество раз. Что лучше — не иметь семью или иметь и потерять ее? Может, легче, когда ты не знаешь хорошего к тебе отношения, вселенской родительской ласки или не познал уютного тепла в доме? Что лучше? Корчиться в муках, изо дня в день вспоминать их и воспроизводить в голове и памяти звучание их голоса, запахи, искрящийся, наполненный жизнью, смех, или фрагменты из прошлого? Или лучше, когда ты этого не познал и не успел должным образом вкусить, чтобы не сжирать себя и не выкручивать изнутри наизнанку.

Развернулся ко мне и пристально уставился мне в глаза, замолчав на продолжительное время. Он словно примерял нас друг к другу.

— Мы остались одни с братом, и я понимал, что должно произойти.

— Вы были в детдоме? — прохрипела и скинула с себя капюшон толстовки, глубоко вдыхая в себя свежий влажный воздух.

— Нет. Я все сделал, чтобы Руслан там не оказался. Мила, я отцу пообещал, что буду присматривать за ним. Всю жизнь нам с братом вдалбливали, что семья — превыше всего, и мы в ответственный момент должны быть друг за друга. А тут еще и наша связь с ним нездоровая. Слишком мощная для братьев. Мы чувствовали друг друга на расстоянии. Мы не близнецы, но мы похожи друг на друга, как будто одна капля. И я знал, что если мы туда попадем, то он сломается. Не в том плане, — усмехнулся и отвернулся от меня, вставая полубоком ко мне. — Не по той бы он дорожке пошел. Страшный характер, и страшно представить, кем бы он сейчас был. Иногда я сочувствую Алине, но знаешь, и она делает его лучше, — задумчиво проговорил и потер переносицу.

— Я тоже, — Тим повернулся ко мне с приподнятыми уголками губ, — я тоже поражаюсь, как она его выносит.

Тим кивнул и, улыбаясь, вполголоса вымолвил:

— Любовь, мать её, кто ж ее поймет.

— Как удалось избежать? — впилась в него взглядом и скрестила руки на груди, полностью отражая его стойку.

Засмеялся так гаденько и вкрадчиво, что мурашки поползли по телу, а волосы на голове встали дыбом.

— Родственнички отца. Спустя час после смерти матери я заявился к ним, все обрисовал, но меня любезно попросили на выход.

— Не поняла… Родственники дальние? — поинтересовалась, нахмурившись.

— Ага! Дальние. Отцовские отец с матерью и сеструха родная, — после его смеющегося ответа у меня брови поползли наверх. — Не, ну сестра помогла. Только за деньги. Запросила половину нашего имущества, ну и в итоге так все средства и попилили напополам.

— Руслан про это говорил тогда в твоей комнате? — немного потерянно произнесла после услышанного.

— Нет. Руслан до сих пор про этого не знает. И знаешь, наверное, уже и не узнает никогда. У него аллергия на продажных сук и предателей. А если откроется еще и это… Не хочу, чтобы он еще больше разочаровывался в людях.

— А повод, если не знает? — прохрипела и закусила губу.

— Мы родителей хоронили с ним вдвоем. Еще ведь были зелеными мальчишками. Ни одного человека рядом не было. В день смерти родителей вся их псевдо-семья зависала на хате и отмечала окончание гонки. Близкие друзья и те, которые были вхожи в наш дом. Те, которых отец уважал и неоднократно помогал. Знаешь, хуево осознавать, что такая падаль окружала родителей, да и нас. Что благодаря нашим родителям у кого-то было положение в кругах гонщиков или добротный заработок. Я только сильнее подтвердил и выделил правду жизни, а Рус… а Рус какого-то черта после предательства родителей всю ту ненависть направил на всех окружающих его людей. В каждом он уже заведомо видел и, думаю, до сих пор неосознанно видит, врага. Один неосторожный шаг с ним, и считай, дело труба. Но зато я знаю точно, что все его окружение отличные и хорошие ребята, — на последнем он весело усмехнулся, а вот мне было безрадостно.

Задумчиво качнулась на ногах и сильнее затеребила зубами нижнюю губу, прокручивая наши с его братом сложившиеся отношения и его яростную, на грани сумасшествия, ненависть по отношению ко мне.

— Вот так я, пятнадцатилетний, начал воспитывать десятилетнего, — повернул ко мне голову, полностью приковывая мой взгляд к себе. — У меня язык не повернется сказать себе, что он мой брат. Но и не сын, — развел руки, выражая свое недоумение. — У меня уже на периферии мозга к нему выработано не братское отношение. Он в моей жизни имел и всегда будет иметь большой вес. Так было с детства, так было после смерти родителей и так будет всегда. Он и его сын — мои частички. Они частички моих родителей, — со слезами на глазах утвердительно кивнула и двинулась к нему, чтобы крепко обнять.

Теперь я хотя бы многое понимаю…

— Мир окончательно рассыпался на осколки после смерти родителей. Я долго еще ходил с кровавой пеленой на глазах, — сдавленно проговорил мне в макушку, когда заключил меня в железные объятия, немного покачиваясь со мной из стороны в сторону. — Делал вещи на автомате, словно запрограммированный, все еще слыша скрежет родительской покореженной тачки в ушах и дикий вопль Руслана, когда закончилась гонка. Я плакал… А он так и не проронил ни одной слезы. Он каждый день подыхал внутри и держал все в себе. Каждый из нас внутри несет этот груз. Я считаю, что виноват перед ним за то, что отнял у него родных, а он — что мне пришлось его воспитывать. Мать перед смертью извинялась передо мной, что перекладывает груз ответственности на меня. Блядь, просто не укладывается в голове, — последнее выдавил из себя обескураженно и замолчал, громко сглатывая горечь воспоминаний.

— Было разное. Характеры у нас сложные. Я понял, что после смерти родных у меня произошел какой-то сдвиг в мозгах, и я перестал спать, и начал на тот момент почти каждый день выплевывать все содержимое желудка. А, может, и вместе с ним. А Русом руководила злость и ненависть ко всему живому, кроме меня. Один раз, в одну из наших с братом стычек, я очнулся, когда он валялся на полу и скручивался от боли.

Отклонилась от него и вопрошающе заглянула ему в глаза, на что он мне кивнул, подтверждая мои мысли.

— Бывало, пиздил его, а бывало, надавливал на нужные точки, как когда-то сделал это с тобой, но тебя я тогда просто вырубил, — я молча сузила глаза, ожидая продолжения. — Он неуправляемый был, а я вообще нихера не знал о воспитании. Мне самому пятнадцать. Че я умею-то? Сейчас и в моем-то возрасте не все готовы к детям, а в пятнадцать я вообще молчу, да еще, знаешь, и десятилетнего неуправляемого подростка… — замолчал и опустил взгляд к бескрайнему потемневшему заливу, словно и вода заодно с нами переживает этот откровенный момент, который рушит между нами все оставшиеся границы и высокие непробиваемые стены.

— Понял, что отключаюсь, когда выхожу из себя… — прохрипел и медленно и виновато перевел на меня глаза. — Единственный раз, когда я осознанно тебя ударил, был после того, как я остановил тебя в тот день в арке. Остальное я не помню… и меня это не оправдывает, как и перед братом. Только мы — пацаны, а ты — маленькая хрупкая девочка, которая к счастью или к большому своему невезению, попала ко мне.

— Ты пробовал что-то с этим делать? Обратиться к кому-нибудь или… или ты не думал с Русланом поговорить? Тимур, я за последний год очень хорошо поняла одну вещь. Очень много проблем кроется в нашей голове. Ты незаслуженно осудил себя после смерти родителей и за это расплачиваешься уже почти шестнадцать лет. Своим здоровьем, — прошептала и обхватила его лицо с двух сторон, проникновенно заглядывая в любимые глаза.

Неожиданно для меня он сказал то, что выбило из меня остатки воздуха, а все мысли из башки окончательно разлетелись.

— Я больше не хочу без тебя. Если потеряю тебя, то загнусь. Но я уже не смогу переступить за ту грань, где я буду беззаботный, добрый и покладистый во всем парниша. Мила, я родился таким.

— Да мне и ненужно! — незамедлительно взбрыкнула после его последней фразы и вырвалась из его рук. — Я тебя выбрала такого, какой ты есть на самом деле, с твоим ебучим гонором и невыносимым характером! Не нужны мне добрые и покладистые. Ты на меня посмотри, — указала на себя руками, расхаживая из стороны в сторону, замечая то, как он старается подавить улыбку на своих губах. — Я же такого сожру, если он раньше от меня не сбежит. А если честно… — выдохлась и снова обвила его руками. — Мне просто никто не нужен. Из толпы всех прохожих и знакомых я выбрала именно тебя.

Только благодаря тебе у меня снова забилось сердце.

— Только благодаря нашей встрече я вынырнул на поверхность и сделал спасительный глоток. Если бы не ты, я так бы и сдох, не познав чувства к девушке. За всю мою жизнь ты первая, кого я заметил, и то благодаря тебе, — заломив бровь, иронично заметил, намекая на то, как я попыталась его обокрасть.

— Ты влюбился, что ли? — со счастливой улыбкой и закушенной губой повторила его фразу, когда-то брошенную мне.

Запрокинул голову и тихо засмеялся, наверняка тоже вспомнив наш момент, когда я пришла к нему домой месяц назад и призналась в своих чувствах.

Отсмеявшись, все еще улыбаясь, серьезно взглянул на меня и ласково обвел своим хищным взглядом черты моего лица. Остановился на моих глазах и, намертво впившись в них, гипнотизировал не только своей пугающей чернотой, но и низким убаюкивающим голосом.

— Если любовь — это то, что я без тебя не могу и часа в разлуке пробыть, то да, люблю. Если это то, что я рядом с тобой не могу тобой надышаться, то да, я тебя очень люблю. Если любовь — это то, что если ты от меня уйдешь, а я сдохну, то да, я тебя безумно люблю. Если любовь выражается в том, что я взгляда не могу оторвать от твоих глаз, то да, я тебя боготворю, любимая. Если любовь — это то, что я, как помешанный, диким взглядом обвожу каждую твою черточку, каждый шрам, каждую родинку на твоем теле, изгиб твоего тела, взмах длинных ресниц, каждую ямочку на теле, то да, люблю. Я читаю тебя всю — что это, если не любовь? Я чувствую тебя, как себя — что это? Ты сотворена из осколка моего ребра специально для меня. Свыше, маленький! — наклонился и зажал мое мокрое от слез лицо в своих широких сухих ладонях, целуя меня и подхватывая губами каждую слезинку, пропитанную счастьем. — Если любовь — это то, что вся твоя боль автоматически отзывается во мне, то да, Мила… люблю… Люблю, моя родная. Моя маленькая красивая девочка, — прикоснулся к моим соленым от слез губам, нежно их лаская то своим языком, то полными вожделения губами.

— Кажется, и я по уши втрескалась в тебя. Я еще не понимаю, что это, но крышу мне сносит не хило. Все, что ты сказал мне — то же самое я чувствую по отношению к тебе. Я порвать любого за тебя готова, — вытерла тыльной стороной ладони нос и щеку, как маленькая, оправдывающаяся перед ним девочка. — У меня не было никогда родных и дорогих мне людей, но когда я тебя потеряла тогда…зимой… Мне казалось, я сдохну, — и разрыдалась в голос, окончательно расклеившись.

Тимур сильно прижал к себе и прохрипел у моего виска, опаляя своим горячим дыханием мою кожу:

— Я тоже… Я тоже, малыш, казалось, и не жил вовсе.

— Мне даже мерещилось, что один парень, который постоянно ошивался во дворе рядом со столбом — это ты, — после моего срывающегося на грани истерики голоса Тимур резко напрягся и остолбенел.

Моментально отклонилась от него и через пелену слез заглянула в глаза, ища ответ на свои возникшие догадки.

Нет, этого не может быть!

— Ты хочешь мне сказать, что это ты? Ты был во дворе? — по нарастающей начала поднимать на него голос. — В своем дворе?! Около своей квартиры?! Ни разу ко мне не зайдя?! — чем сильнее я начинала кричать на него и рассказывать правду, которую знаю уже месяц, тем сильнее у него приподнимались брови и расползалась недоумевающая дебильная улыбочка.

— А ты откуда знаешь про квартиру? Алина не выдержала? — одновременно с тем, когда он хохотнул, я больно пнула его по ноге в голень.

— Аааа! — слишком уж наигранно взвыл и начал прыгать на одной ноге.

— Нет, я знала, что ты сволочь! Честное слово, знала! Ты четыре месяца был рядом! Четыре! Неужели ты не мог зайти в квартиру?! Я за тобой, сволочь, босиком по лужам в дождь бежала! — после последней моей фразы он прекратил улыбаться и скакать на одной ноге.

— Что? — нахмурился и серьезно рыкнул на меня сквозь зубы.

— То! Ты, болван неотесанный, либо сбежал от меня, либо не дождался! — прокричала на него, гневно размахивая руками.

— Да я даже не знал! Я бы тебя за это по заднице отхлестал! Тебе же болеть нельзя! — рявкнул он на меня на последней фразе. — Какого хрена мне приходить, если ты дала мне понять, что не хочешь быть со мной?! Не нужен был я тебе! Врала мне целый месяц, глядя в глаза! Я пришел к тебе тогда зимой в квартиру и отчетливо прочел в твоих глазах, что я пришел за своим долгом. А нихуя, Мила! Да, я выебать тебя хотел! Но не на разок! Я тебя всю хотел для себя! Чтобы моей была!

— Почему тогда ускакал, да так, что пятки сверкали?! — на его крик ответила тем же.

— Да потому, что потом бы у тебя уже выбора не было! — подался ко мне и прорычал зло, сверкая почерневшими глазами. — Я бы тебя уже не отпустил! А так ты сама пришла ко мне. Обдумала и решила окончательно! Думал, что отпустил тебя, но уже через пару дней понял, что я дал тебе твою свободу и время побыть одной! Без меня! Почувствовать разницу и решить для себя — хочешь ли ты со мной быть или нет! Я, как бродячий пес, через день стоял в твоем дворе и побито всматривался в твои окна. Я, как нездоровый долбоеб, вечерами провожал тебя с работы домой…

Я пялилась на него с открытым ртом, когда он внезапно закрыл свой и понял, что уже явно начал говорить лишнее.

— Сумасшедший! — резюмировала и неожиданно для себя кинулась к нему, запрыгивая на него. — Господи, и нашли же друг друга! — сыронизировала и жизнерадостно расхохоталась, запрокидывая голову.

— Я люблю твой смех, — вдруг спокойно произнес и провел костяшками пальцев по моим губам, обводя жадным взглядом мое лицо. — Пошли обратно? — хрипло то ли спросил, то ли отдал приказ.

— Пошли! — сильнее обвила его торс ногами и уткнулась своим носом в его шею, вдыхая мужской аромат его парфюма вперемешку с сигаретным терпким дымом. — Постой! — прошептала ему в ухо и дернулась, чтобы сползти с него.

— Что? — выкрикнул мне уже в спину из-за того, что поднялся холодный ветер, и давление на вершине словно увеличилось вдвое. — Мила! — гневно прорычал он, когда я резко подбежала близко к обрыву.

Недолго думая, в бесформенной толстовке раскинула руки в стороны и, глядя вдаль на холодные острые скалы и ввысь на синее небо, громко со всей мощи искренне прокричала:

— Я прощааааю тебя, жииизнь! Слыыышишь? Прощааааю за всеее! Умоляю, только сбереги мое счастье! — и тут же взлетела ввысь, когда Тимур резко подхватил меня на руки и закружил на безлюдном утесе, громко хохоча вместе со мной.

Господи, сбереги нас, о большем и не прошу…