Глава 17. Правда.

Дина

– Эм… Да, – растерянно отвечаю я, смотря на Булата. – Друг.

Сердце в груди колотится как бешеное, грозя перемолоть ребра в костяную крошку. Щеки пылают огнем смущения, а ладони предательски дрожат. Я вообще удивляюсь, откуда во мне берутся сила на речь… Состояние, мягко говоря, предобморочное. Будто я вот-вот потеряю связь с реальностью и отключусь.

– Как его зовут? – продолжает любопытствовать дочь, совершенно не разделяя моего смятения.

– Булат, – сиплю я. – Дядя Булат.

– А я Амелия, – дружелюбно роняет она.

В ответ на ее попытку завязать разговор Кайсаров лишь коротко кивает, а затем переводит на меня суровый взгляд и безэмоционально произносит:

– Одевайтесь. Отвезу вас домой.

– Нет, не надо, – мотаю головой, поднимаясь на ноги. – Мне следует вернуться к работе. А то уволят…

– Не уволят, я договорюсь, – тон Булата не предполагает никаких возражений. – Поехали.

Чисто рефлекторно хочется поспорить, но здравый смысл подсказывает, что не стоит. Во-первых, надо признать, что рабочая смена с самого начала не задалась. Во-вторых, нет никаких гарантий, что, оказавшись без присмотра, Амелия опять куда-нибудь не улизнет. Ну и, в-третьих, от ледяного холода, застывшего во взгляде Булата, мне хочется поежиться… Так что да, пожалуй, лучше и впрямь не пререкаться и сделать так, как он говорит.

– Мне нужна эта работа, – добавляю я, взяв Амелию за руку. – Очень.

– Не переживай. Я же сказал, что улажу вопрос.

Мы выходим из закрытой секции гардероба, и я снова подаю голос:

– Мне надо забрать вещи. Они там, наверху.

– Иди, – кивает. – Встретимся через пять минут.

Мы с Амелией вновь поднимаемся на кухню, и я, превозмогая стыд и неловкость, сообщаю Игнату, что не смогу отработать смену. Он, само собой, рвет и мечет. Брызжет слюной, грозится увольнением и несколько раз называет меня безответственной.

Внутренне я согласна с ним, поэтому готова к любому исходу. Если Булату удастся замолвить за меня словечко, таким образом сохранив мне работу, будет здорово. Ну а если нет – я не стану роптать на несправедливость. Ведь это вполне заслуженно.

Когда мы с дочкой спускаемся на первый этаж, Кайсаров уже ждет нас у выхода. На нем черная кожаная куртка с поднятым воротником, накинутая поверх рубашки, а в руках – ключи с логотипом Мерседеса. Выглядит, как всегда, стильно и дорого. А вот я того и гляди распадусь на плоть и кости от волнения.

– Готовы? – осведомляется Булат, наблюдая за тем, как я натягиваю шапочку на Амелию.

– Да, – я все еще опасаюсь его прямого зрительного контакта. – Пойдем.

Выходим на свежий вечерний воздух. Ветер с запахом дождя подхватывает мои выбившиеся из хвоста пряди и устраивает с ними дикий танец. Амелия о чем-то шепчется со своим другом мистером Пухликом, а Булат с совершенно непроницаемым видом движется в сторону парковки.

Садимся в машину. Она у него, кстати, новая. С характерным запахом «из салона», футуристичной приборной панелью и мягкими кожаными сидениями. Мы с Амелией располагаемся сзади, Булат – за рулем. Он нажимает какую-то кнопку, и двигатель, утробно заурчав, начинает работать.

На удивление плавно Кайсаров трогается с места и выезжает на магистраль. Мимо нас проносятся огни погруженного в сумерки города, тут и там мелькают вывески магазинов и офисных центров, а в автомобильном салоне висит гробовая тишина.

Булат ничего не говорит и ни о чем не спрашивает. Только изредка его глаза, устремленные на дорогу, перемещаются к зеркалу заднего вида и берут в фокус мое лицо. Но, стоит нам пересечься взглядами, как я тотчас отворачиваюсь в сторону.

Просто не могу выдерживать его внимание, которое, подобно чересчур ярким солнечным лучам, нещадно жжет роговицу. Ведь если он не задает никаких вопросов, это еще не значит, что у него их нет.

Дорога до дома занимает чуть больше тридцати минут. Припарковавшись у подъезда, Булат глушит мотор и вслед за мной и Амелией покидает машину.

Черт… А вот это уже плохой знак.

– Пригласишь войти? – глухо произносит он, пока я трясущимися пальцами извлекаю из сумочки ключи.

– Зачем? – мой голос звучит откровенно испуганно.

Хотя на деле мне и впрямь страшно.

– Дико хочу чая, – в его интонациях проступает едва уловимая саркастичная раздраженность. – Или воды. Или что у тебя там найдется.

Его посыл понятен без дополнительных пояснений. Булат нацелен на разговор. И пока мы не поговорим, он не оставит меня в покое.

– Ладно, – сдаюсь я, прикладывая ключ-таблетку к домофону. – Думаю, чай у меня найдется.

Пока мы поднимаемся ко мне на этаж, я тщетно борюсь с тревогой, которая вот-вот грозит перетечь в панику.

Спокойно, Дина. Держи себя в руках. Ты ни в чем не виновата. По крайней мере, перед ним.

Когда мы заходим в квартиру, я помогаю Амелии вымыть руки и отправляю ее в зал смотреть мультики. А затем направляюсь на кухню, где Булат, не страдая от излишней скромности, уже занял стул у окна.

Опустив глаза в пол, прохожу мимо него и включаю электрический чайник. Потом лезу в верхний ящик гарнитура за заваркой и принимаюсь готовить чай.

Напряжение, повисшее в комнате, липкой густой субстанцией оседает на коже. Я стою к Булату спиной, но при этом прекрасно чувствую его тяжелый взгляд. Он жжет, буравит, надавливает. Словно дырку у меня в темени проделать хочет.

– Так и будем играть в кошки-мышки? – в тишине кухни его голос звучит как выстрел.

– Что?.. – вздрогнув всем телом, оглядываюсь.

– Не прикидывайся дурочкой, Дин! – Кайсаров наконец снимает маску безразличия, обнажая свои истинные эмоции. – У тебя ребенок. Ребенок, мать твою! И ты молчала?!

Меня обжигает волной его гнева. Аж волоски на теле встают дыбом. Но я подавляю страх, тугим узлом стянувший горло, и, вскинув подбородок, говорю:

– Что-то я не припомню, чтобы брала на себя обязательство посвящать тебя в подробности своей личной жизни.

– Ты серьезно, блядь?! – он вскакивает на ноги, вынуждая меня вжаться поясницей в столешницу гарнитура. – Что с тобой происходит, Дина? Тебя как будто подменили! Куда делась ты клевая милая девчонка, которую я знал?!

Ее больше нет. Ты ее уничтожил.

Я жадно хватаю ртом воздух, стараясь унять дрожь, бушующую в теле, а потом делаю медленный выдох и отвожу взгляд к окну. Мне тошно, страшно, больно… А еще очень хочется плакать. Но я понимаю, что слезы – это непозволительная роскошь.

Я не покажу Кайсарову свою слабость. Не теперь.

– Чего ты хочешь, Булат? – произношу устало, возвращая к нему взгляд.

– От кого твой ребенок? – цедит он, нависая надо мной и заполоняя своей злостью все пространство кухни.

– Зачем тебе? – я предпринимаю последнюю жалкую попытку сохранить тайну и уцелеть.

– Я спросил, от кого?! – повышает голос.

Ну вот и все. Это тупик. Отступать больше некуда.

Я закусываю щеку с внутренней стороны, подавляя рвущийся наружу всхлип, а затем коротко жмурюсь и признаюсь:

– От тебя.

Булата в этот момент надо видеть. Он выглядит так, будто я размахнулась и со всей силы зарядила ему в челюсть. Лицо перекошено потрясением. Глаза рвутся из орбит. Рот приоткрыт в беззвучном ужасе.

– Но… Как? Когда? – спустя, наверное, секунд десять с усилием хрипит он.

– В ту ночь, когда тебя обокрали и я приехала за тобой на такси, – апатично отзываюсь я, вновь отводя взгляд к окну.

Пузырь, который медленно рос все эти годы, наконец лопнул, и теперь я чувствую сильнейшее опустошение. Будто кто-то взял и выпотрошил из меня все внутренности, превратив в бездушное чучело.

– Но ведь мы только целовались? Или?..

– Не только, – мрачно припечатываю я.

Булат сглатывает. Вижу, как на этом движении выразительно дергается его кадык. Он проводит рукой по лицу, судорожно оттягивает ворот рубашки и, запустив пятерню в волосы, принимается расхаживать туда-сюда.

– Почему? Почему ты тогда мне ничего не сказала?! – рычит, мечась по кухне, словно раненный зверь.

– Я пыталась! – вспыхиваю я, подогретая жаром горьких воспоминаний. – Но ты был так увлечен своей Глорией, что я не хотела вам мешать!

До сих пор помню, как я – беременная и напуганная – стояла у него на пороге, а он обнимал другую девушку прямо у меня на глазах. Помню его равнодушное лицо и хлесткую фразу «давай поговорим потом». Помню дверь, захлопнутую прямо у меня перед носом.

Я помню все, и эти воспоминания подобны застарелой ране: время от времени кровоточат.

– Да ну нахуй, Дина! – ревет Булат. – Так нельзя! Ты не имела права!

– Я не собираюсь оправдываться за то, что…

– Мама?

Я осекаюсь. На пороге кухни стоит Амелия и встревоженно смотрит на нас с Кайсаровым. Пальчики, сжимающие мистера Пухлика, напряжены, темные реснички трепещут. Похоже, наши крики не на шутку ее напугали.

– Все хорошо, милая, – подскакиваю к дочери и крепко ее обнимаю. – Дядя Булат уже уходит.

Оглядываюсь на Кайсарова и адресую ему многозначительный гневный взгляд. Дескать, тебе пора. И не смей упираться.

Булат стискивает челюсти. Мне кажется, я даже слышу скрежет его зубов.

Глядит на меня. Затем на Амелию. Затем снова на меня. Глухо выругивается. Пару раз сжимает и разжимает кулаки. Потом наконец берет себя в руки и пулей пролетает мимо, в прихожую.

А еще через несколько секунд слуха касается звук захлопнувшейся входной двери.