Глава 11

Рустам

Есть такое понятие как раскаяние — не христианское, не показное, не то что выцарапывают из тебя на исповеди или в камере перед казнью, а настоящее, нутряное, когда просыпаешься в три часа ночи в холодном поту и видишь перед глазами не кошмары, а реальность, которую сам создал, когда смотришь на свои руки и понимаешь что ими душил, бил, ломал, и эти руки не дрожали тогда, но дрожат сейчас, когда вспоминаешь как под пальцами пульсировала её жизнь и ты мог забрать её одним сжатием, одним усилием, и не забрал только потому что в последнюю секунду что-то щёлкнуло в мозгу, сработал предохранитель который ты думал давно сломан, и ты отпустил, и она упала задыхаясь, и ты понял что стоял в миллиметре от убийства, и этот миллиметр теперь преследует тебя как проклятие, как напоминание что однажды можешь не остановиться.

Прошло пять дней после того как я чуть не убил её. Пять дней как она болела — температура под сорок, бред, горло распухшее от моих пальцев так что глотать не могла, — и я сидел рядом каждую ночь, менял компрессы, давал лекарства, слушал как она бредит и зовёт маму, и гладил по голове как ребёнка, и ненавидел себя так сильно что хотелось взять пистолет и разнести собственный череп, но не мог, потому что если умру — кто будет следить чтобы она выжила после того что я ей сделал?

Вина — это не эмоция, это физическое ощущение: камень в груди, который давит на рёбра изнутри, перекрывает дыхание, и ты ходишь с этим камнем, и он становится частью тебя, и ты понимаешь что это навсегда, что даже если она простит (не простит), даже если забудет (не забудет), ты будешь помнить как её лицо синело под твоими руками, как глаза расширялись в ужасе, как она царапала твою ладонь пытаясь оторвать, и не смогла, потому что ты сильнее, потому что ты монстр, потому что в тот момент ты не был человеком, ты был зверем который убивает когда чувствует угрозу своей территории.

Сегодня утром она встала. Первый раз за пять дней. Спустилась на кухню сама, без помощи Фатимы, и села за стол бледная как полотно, с синяками на шее которые уже позеленели но всё ещё видны, и я сидел напротив с кофе который не пил, и смотрел на эти синяки, и молчал, потому что что сказать? "Извини что чуть не задушил тебя"? Смешно. Извинения не стирают следы насилия. Слова не лечат то что сломано руками.

— Как себя чувствуешь? — Спрашиваю, и голос странный, не мой, слишком тихий, почти заботливый, и я ненавижу эту мягкость в себе, потому что мягкость — это слабость, а слабость в моём мире смертельна.

Она поднимает глаза — серые, пустые, как будто всё что было живого в них я выдавил вместе с воздухом из горла.

— Нормально, — шепчет хрипло, голос ещё не восстановился.

— Горло болит?

— Да.

— Фатима даст леденцы. От боли.

Кивает. Отводит взгляд. Смотрит в окно где дождь льёт как из ведра, и ноябрь в Москве — это не просто дождь, это потоп, апокалипсис, конец света который растягивается на месяц.

Молчим. Долго. Неловко. Как чужие люди. Хотя между нами произошло столько что мы не можем быть чужими — мы связаны насилием, болью, этой ёбаной токсичной зависимостью где жертва начинает привыкать к палачу, а палач начинает нуждаться в жертве не только как в теле для удовольствия, но как в чём-то большем, чего не хочет признавать.

Я хочу её сломать. И одновременно хочу чтобы осталась целой. Это раздвоение личности, эта внутренняя война между инстинктами и чем-то другим, что можно было бы назвать чувствами если бы я не убил в себе способность чувствовать восемь лет назад вместе со всем что умерло в ту ночь когда Зарема сделала последний вдох и не выдохнула.

— Тебе нужны вещи, — говорю наконец, потому что молчание душит сильнее чем мои руки. — Одежда. Книги. Что-то ещё. Составь список.

Она смотрит на меня недоверчиво:

— Зачем?

— Потому что ты здесь надолго. И не будешь ходить в трёх футболках по кругу.

— Я могу уйти, — шепчет, и в голосе надежда такая жалкая что хочется ударить её за эту наивность.

— Нет. Не можешь.

— Почему?

Встаю. Подхожу. Нависаю над ней. Она не отстраняется — привыкла что я вторгаюсь в её пространство когда захочу.

— Потому что я так решил. Потому что ты моя. Потому что отпустить тебя — показать слабость, а я не слабый. — Наклоняюсь ближе, и голос становится тише, опаснее: — И потому что если честно, азиз, ты сама не хочешь уходить. Ещё не хочешь. Но скоро захочешь остаться. Добровольно.

Отстраняюсь. Выхожу из кухни. Слышу как она вздыхает за спиной — облегчённо или разочарованно, не знаю.

После обеда еду в торговый центр. Магомед за рулём, я на заднем сиденье, смотрю в окно на серый город где люди бегут под зонтами и не знают что где-то в особняке за высоким забором сидит девушка с синяками на шее и пытается понять любит она своего мучителя или ненавидит, и не понимает что это одно и то же, что ненависть и любовь в токсичных отношениях это две стороны одной медали, и разделить их невозможно.

В бутике покупаю одежду. Не спрашиваю размер — знаю наизусть, изучил её тело за месяц лучше чем она сама. Джинсы, свитера, платья (не знаю зачем, она не носит платья, но покупаю), нижнее бельё (чёрное, кружевное, дорогое), туфли, кроссовки. Продавщица улыбается, думает покупаю подарок любимой женщине, и не знает что это не подарок, это откуп, попытка заткнуть вину деньгами, как будто новая одежда стерёт воспоминание о том как я душил её до потери сознания.

В книжном беру стопку книг — классику, современное, всё подряд, не разбираясь, потому что не знаю что она любит читать, не спрашивал, не интересовался, и это тоже часть проблемы: я взял её как вещь, использую как игрушку, но не знаю кто она на самом деле, какая музыка нравится, какие фильмы смотрит, о чём мечтает по ночам когда я не прихожу.

Возвращаюсь домой с пакетами. Поднимаюсь к её комнате. Стучу — три раза, резко. Она открывает. Смотрит на меня, потом на пакеты.

— Это тебе, — говорю, и заношу пакеты внутрь, ставлю на пол у кровати. — Одежда. Книги. Носи.

Не "вот тебе подарок", не "надеюсь понравится" — просто "носи", как приказ, потому что не умею по-другому, потому что нежность для меня как иностранный язык на котором не говорю.

Она смотрит на пакеты, потом на меня:

— Зачем?

— Потому что надо.

— Это… извинение?

Усмехаюсь зло:

— Нет. Это не извинение. Извинений не будет. Я не извиняюсь за то что делаю. — Разворачиваюсь к двери, бросаю через плечо: — Это просто вещи. Носи или не носи. Мне плевать.

Выхожу. Захлопываю дверь. Стою в коридоре и понимаю что солгал. Не плевать. Хочу чтобы носила. Хочу чтобы поняла что это не просто вещи, это попытка (жалкая, неумелая) показать что я не только насилие, что могу быть… другим? каким? заботливым? не смеши.

Монстры не меняются. Они только учатся лучше прятать клыки.

Вечером она спускается к ужину в новом свитере — тёмно-синем, кашемировом, который идеально сидит по фигуре. Смотрю на неё и что-то внутри сжимается — не от желания, не от собственничества, а от чего-то другого, чего не хочу называть, потому что если назову придётся признать, а признавать страшно.

Садимся за стол. Самира подаёт еду — плов, салат, хлеб. Едим молча. Неловко. Как пара после большой ссоры, которая не знает как говорить друг с другом теперь.

— Спасибо, — говорит она тихо, не поднимая глаз от тарелки. — За вещи.

Пожимаю плечами:

— Не за что. Это не подарок.

— Я знаю. Но всё равно… спасибо.

Молчу. Потому что "пожалуйста" застревает в горле, не хочет выходить, слишком человечное слово для монстра.

Доедаем. Она встаёт, собирается уйти, но я останавливаю:

— Сядь.

Садится. Смотрит настороженно.

— Хочешь увидеть университет? — Спрашиваю, и сам не знаю зачем, не планировал, слова вылетели сами.

Она замирает. Глаза расширяются:

— Что?

— Университет. Твой. Где ты училась. Хочешь увидеть?

— Ты… отпустишь меня туда?

Усмехаюсь:

— Нет. Я поеду с тобой. Издалека. Просто посмотришь. Из машины. Не выходя.

Она молчит долго. Потом кивает — медленно, неуверенно:

— Да. Хочу.

— Завтра. Утром. Приготовься.

Встаю. Ухожу в кабинет. Закрываюсь. Сажусь за стол, достаю бутылку виски, наливаю, пью — один глоток, второй, третий, и алкоголь обжигает горло но не приносит облегчения, потому что облегчения нет от того что творится в голове.

Я хочу сломать её. Хочу чтобы она была моей полностью, без остатка, чтобы не думала о побеге, не мечтала о прошлой жизни, чтобы принадлежала мне не по принуждению, а по собственной воле. Но одновременно хочу чтобы она осталась собой — сильной, гордой, с этим упрямством в глазах, которое не гаснет даже после всего что я ей сделал. И это противоречие разрывает на части, потому что невозможно сломать человека и одновременно сохранить его целым, невозможно владеть кем-то полностью и одновременно дать свободу.

Власть развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно. Я слышал эту фразу миллион раз, но только сейчас понимаю что она значит. У меня есть абсолютная власть над ней — могу убить, могу искалечить, могу сделать что угодно, и никто не остановит, потому что в моём мире нет законов кроме силы. И эта власть опьяняет, затягивает, превращает в наркотик от которого невозможно отказаться. Но одновременно эта власть пугает, потому что понимаю: если продолжу так как начал, если не остановлюсь, не научусь контролю — однажды убью её. Не специально. Просто в порыве ярости, в момент когда монстр вырвется наружу и на этот раз не остановится. И тогда потеряю единственное что заставляет чувствовать себя живым, а не куском мяса который дышит по инерции.

Наливаю ещё. Пью. Смотрю в окно на дождь.

Завтра везу её к университету. Зачем? Чтобы показать что я не полное чудовище? Чтобы дать ей глоток надежды на нормальную жизнь, которой больше не будет? Или чтобы самому увидеть её реакцию, понять что она чувствует, разобраться в этом ёбаном хаосе который творится между нами?

Не знаю. Не понимаю самого себя. Раньше всё было просто: есть цель, есть способ её достичь, есть действие. Сейчас всё сложно: есть желание сломать, есть желание сохранить, есть вина, есть злость на эту вину, есть страх что теряю контроль не только над ней, но и над собой.

Допиваю виски. Встаю. Иду к её комнате. Останавливаюсь перед дверью. Слышу как она ворочается в кровати — не спит, думает о чём-то.

Хочу войти. Хочу лечь рядом. Хочу просто держать её, не трахать, не насиловать, просто держать и чувствовать как она дышит, как живая, как не сломанная окончательно. Но не вхожу. Потому что если войду — не удержусь. Возьму. Снова. И снова будет насилие, а не близость. И она снова будет лежать неподвижно, отключая сознание, уходя туда где я не достану.

Отхожу от двери. Возвращаюсь к себе. Ложусь одетым на кровать. Смотрю в потолок. Не сплю до утра.

Завтра везу её к университету. Посмотрим что будет. Может это ошибка. Может даю ей слишком много. Может надо жёстче, строже, без послаблений.

А может я просто устал быть монстром каждую секунду, и хочу хотя бы на час притвориться человеком. Даже если это притворство. Даже если после снова вернусь к насилию.

Потому что монстры не меняются. Они только иногда делают паузы между убийствами. И эта пауза называется милосердие.

Но милосердие временно. А монстр вечен.

И я боюсь момента когда пауза закончится, и монстр вернётся. Потому что в следующий раз может не отпустить её горло вовремя. И тогда будет труп вместо пленницы. И ничего больше.

Ничего кроме вины, которая сожрёт меня заживо. Медленно. Болезненно. До конца дней.

Засыпаю с этой мыслью. И снятся кошмары где я душу её снова и снова, и каждый раз не останавливаюсь, и каждый раз она умирает, и каждый раз просыпаюсь в холодном поту и понимаю что это не просто сон, это предупреждение.

Будущее, которое может стать реальностью если не научусь контролю.

Если не найду способ быть человеком хотя бы иногда.

Если не пойму что власть над другим человеком это не сила, а слабость. Потому что сильный не нуждается в насилии чтобы удержать. Сильный удерживает выбором.

А я пока ещё слабый. Слишком слабый чтобы дать ей выбор.

Но может быть завтра. Когда покажу ей университет. Когда она увидит свою прошлую жизнь издалека. Когда поймёт что всё это было реально, что не придумала, что где-то там, за тонированными стёклами моего джипа, существует мир где она была свободна.

Может быть тогда я пойму что делать дальше.

Или может быть просто сделаю ещё один шаг в пропасть, из которой нет возврата.

Время покажет.

А пока я лежу в темноте и слушаю дождь, и думаю о девушке с синяками на шее, которая спит в комнате через коридор и не знает что завтра увидит свою прошлую жизнь, которая больше никогда не вернётся.

И я не знаю что более жестоко — не дать ей надежды вообще, или дать и сразу забрать.