Глава 10

Есть тонкая грань между контролем и потерей контроля — настолько тонкая что можешь балансировать на ней годами, держать себя в руках железной волей, но достаточно одного толчка, одного ёбаного слова, одного неправильного движения, и ты срываешься в пропасть, где нет ни морали, ни правил, ни человечности, есть только ярость, чистая, первобытная, кровавая ярость, которая сжигает всё на своём пути, и когда она проходит, ты смотришь на руины и понимаешь что натворил, но уже поздно, уже не вернуть назад, и единственное что остаётся — жить с последствиями и молиться чтобы они не были фатальными.

Я держал себя в руках месяц. Целый ёбаный месяц был почти нормальным человеком: не бил её без причины, не насиловал каждую ночь, даже позволил читать книги и гулять по саду. Играл в цивилизованного хозяина, который держит красивую пленницу в золотой клетке и иногда с ней трахается, но не убивает, не калечит, не ломает окончательно. Думал контролирую ситуацию. Думал что могу быть мягче, что могу позволить себе роскошь не быть монстром двадцать четыре на семь.

Ошибался.

Потому что монстр не уходит. Он просто прячется, затаивается, ждёт момента когда сможет вырваться наружу, и сегодня этот момент настал, и я не смог остановить его, и теперь сижу в машине, сжимаю руль так что костяшки побелели, и руки трясутся не от страха, а от остаточного адреналина, и в ушах всё ещё звучит её крик, и перед глазами стоит картина: её лицо, синее от недостатка кислорода, глаза широкие, полные ужаса, руки бьют по моим, пытаясь оторвать пальцы от горла, и я держу, держу, держу, и какая-то часть меня кричит "отпусти, ты убиваешь её", а другая часть шепчет "ещё немного, пусть поймёт кто здесь хозяин".

Всё началось утром. Вернулся со встречи с поставщиками — сделка сорвалась, ублюдки запросили в полтора раза больше, пришлось показать что бывает с теми кто пытается наебать Рустама Гериева, и руки ещё болят от ударов, костяшки разбиты, на рубашке кровь, и настроение говённое, и хочется только одного: выпить виски, принять душ, забыться. Захожу в дом, и Фатима встречает у порога, лицо строгое, и я сразу понимаю что что-то не так.

— Что? — бросаю ей, раздражённо.

— Она лезла в твой кабинет. Пока тебя не было. Зарема видела как выходила оттуда.

Кровь стынет. Кабинет. Там документы. Там фотографии. Там всё что касается Лали. Блядь.

— Что она брала?

— Не знаю. Зарема не видела. Но была там минут десять.

Десять минут. Достаточно чтобы найти фото. Достаточно чтобы узнать о Лали. Достаточно чтобы получить оружие против меня.

Поднимаюсь по лестнице, и каждая ступенька отдаётся в висках пульсацией ярости, и дыхание учащается, и руки сжимаются в кулаки, и я знаю что надо успокоиться, что надо поговорить по-нормальному, но не могу, потому что она пересекла черту, она влезла туда куда нельзя, она докопалась до моей слабости, и это непростительно.

Распахиваю дверь её комнаты без стука. Она сидит на кровати с книгой, вздрагивает от моего появления, смотрит на меня, и в глазах вспышка страха, которую она пытается скрыть, но я вижу, вижу этот страх, и он подливает масла в огонь, потому что означает что она знает за что я пришёл.

— Ты была в моём кабинете, — говорю, и голос низкий, опасный, и она съёживается, отодвигается к изголовью кровати.

— Я…

— Не ври. Зарема видела. Что ты там делала?

— Ничего. Просто… искала ручку.

— Ручку, — повторяю я, и усмехаюсь, но улыбка хищная, злая. — В моём кабинете? В запертых ящиках?

Она бледнеет. Попалась.

— Я не…

— ЧТО ТЫ БРАЛА?! — срываюсь на крик, и она вздрагивает, прижимается спиной к стене.

— Ничего! Я ничего не брала!

— Тогда что ты видела?

Молчит, отводит глаза, и это ответ сам по себе. Видела. Фото. Лали. Зарему. Всё.

Подхожу к кровати, хватаю её за руку, тащу на себя, и она вскрикивает, пытается вырваться, но я сильнее, намного сильнее, и швыряю её на кровать, нависаю сверху, и руки по обе стороны от её головы, и она зажата, некуда бежать.

— Ты видела фотографию, — утверждаю я, и голос жёсткий, требовательный. — Да?

— Да, — шепчет она, и губы дрожат. — Я видела.

— И что ты собираешься делать с этой информацией? — наклоняюсь ближе, и она пахнет страхом и чем-то ещё, чем-то сладким, что сводит с ума. — Угрожать мне? Шантажировать? Думаешь если узнаешь мои секреты, то получишь власть надо мной?

— Нет! Я просто… хотела понять кто ты.

— Кто я?! — рычу я, и ярость взрывается, и я хватаю её за горло, не сильно, но достаточно чтобы она почувствовала. — Я тот, кто держит твою жизнь в руках! Я тот, кто может убить тебя прямо сейчас, и никто не узнает! Я тот, кто НЕ ПОЗВОЛЯЕТ лезть в свою личную жизнь!

Сжимаю сильнее, и она хватается за мою руку, пытается оторвать, и глаза расширяются, наполняются слезами, и лицо краснеет, и я вижу как она пытается вдохнуть и не может, и что-то во мне кричит "остановись", но я не останавливаюсь, потому что монстр вырвался наружу, и он хочет показать ей кто здесь главный, кто решает жить ей или умереть.

— Ты НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА лезть в мою жизнь! — кричу я, и голос срывается на рёв. — Ты здесь НИЧТО! Ты моя ВЕЩЬ! И вещи не копаются в секретах хозяев!

Она синеет, руки бьют по моим слабее, и я вижу как она теряет сознание, и вот эта секунда — последняя перед необратимым, — и что-то внутри щёлкает, и я отпускаю, резко, и она хватает ртом воздух, кашляет, задыхается, и слёзы текут по щекам, и горло красное, уже начинают проступать синяки от моих пальцев.

Отстраняюсь, смотрю на свои руки — дрожат, и на костяшках кровь, моя и чужая, и я только что чуть не убил её, чуть не задушил до смерти, и ярость уходит, оставляя пустоту и холодный ужас от понимания что я натворил.

Она лежит на кровати, свернувшись калачиком, обхватив горло руками, и хрипит, пытаясь надышаться, и смотрит на меня как на монстра, и так оно и есть, я и есть монстр, я всегда им был, просто последний месяц пытался это скрывать.

— Рустам… — хрипит она, и голос сломанный, болезненный. — Я не хотела… я просто…

— Заткнись, — говорю я, и голос устало, и сажусь на край кровати, опускаю голову в руки, и пытаюсь успокоиться, выровнять дыхание, взять себя в руки, но руки всё ещё трясутся.

Есть момент когда ты понимаешь что зашёл слишком далеко, что пересёк черту за которой уже не вернуть назад, и это тот самый момент. Я чуть не убил её. За любопытство. За то что она посмела узнать о Лали. За то что увидела фото где я был счастлив, где у меня была семья, где я был не монстром, а человеком.

— Почему ты не рассказываешь мне о ней? — шепчет она за спиной, и голос такой тихий что еле слышно. — О Лали. Почему прячешь её?

Оборачиваюсь, смотрю на неё, и она сидит, обхватив колени руками, и лицо мокрое от слёз, и шея в синяках, и вина давит на плечи так что трудно дышать.

Выхожу. Захлопываю дверь. Стою в коридоре, прислонившись лбом к стене, и руки трясутся, и перед глазами её лицо — синее, задыхающееся, умирающее от моих рук.

Стою так минуту. Две. Пытаюсь успокоиться. Не получается.

Разворачиваюсь. Возвращаюсь. Открываю дверь.

Она всё ещё на полу. Прижалась спиной к стене. Руки на горле, где синяки уже проступают — тёмные, уродливые. Моих пальцев форма.

Подхожу. Опускаюсь на колени перед ней. Она вздрагивает, пытается отодвинуться. Некуда.

Смотрю на её шею. На то что я сделал. На доказательство моего срыва.

Протягиваю руку. Она дёргается. Я замираю. Потом медленно, очень медленно касаюсь её шеи — там где синяки самые тёмные. Она дрожит под пальцами.

— Больно? — Голос хриплый.

Кивает. Не отводит взгляд.

Наклоняюсь. Целую. Прямо в синяк. Губы на повреждённой коже. Она ахает тихо. Не отталкивает.

Целую ещё. И ещё. Каждый синяк. Каждый отпечаток пальца. Как будто могу поцелуями стереть то что натворил.

Поднимаюсь выше. Губы на её подбородке. На щеке. И наконец — на губах.

Целую медленно. Не требовательно. Почти извиняясь. Не отстраняюсь, жду.

И она… отвечает.

Первый раз за месяц. Первый раз сама. Губы приоткрываются под моими. Не сопротивляется. Не замирает. Отвечает.

Что-то внутри переворачивается. Это не победа. Не покорность. Это что-то другое. Что-то опасное для нас обоих.

Углубляю поцелуй. Она вздыхает в мой рот. Руки не поднимает, но и не отталкивает. Просто… позволяет.

Целую ещё минуту. Потом отстраняюсь. Смотрю в её глаза — расширенные, растерянные. На шее синяки. На губах мои поцелуи.

Встаю резко. Отхожу.

— Не лезь больше, — говорю, и голос чужой. — В следующий раз не остановлюсь.

Выхожу. На этот раз окончательно.

Спускаюсь. Магомед в холле.

— Босс, всё в порядке?

— Уезжаю. Вернусь поздно.

Выхожу из дома. Сажусь в машину. А на губах всё ещё её вкус. И в голове одна мысль: она ответила. Впервые. Сама.

И я не знаю что страшнее — то что я чуть не убил её, или то что она всё равно ответила на поцелуй.

Потому что это означает что я не единственный кто сходит с ума в этой токсичной игре. Она тоже. Медленно. Но верно.

И это конец для нас обоих.