Глава 12

Анастасия

Есть такое понятие как призрачная боль — когда ампутированная конечность продолжает болеть, когда мозг посылает сигналы в руку или ногу которой больше нет, и ты чувствуешь зуд, жжение, ломоту в пустоте, в воздухе, в несуществующей части тела, и врачи говорят это нормально, это пройдёт, но не проходит, потому что мозг не понимает что часть тебя отрезана навсегда и её не вернуть, и продолжает жить так будто она на месте. Моя прошлая жизнь — это ампутированная конечность. Её больше нет. Отрезана. Но продолжает болеть. Каждый день. Каждый час. И сегодня утром, когда Рустам сказал "поедем к университету", эта боль стала невыносимой, потому что я поняла: сейчас увижу призрак того кто я была, и этот призрак разобьёт меня на части сильнее чем все его удары.

Утро серое, дождливое, типичный ноябрь который съедает солнце и надежду одновременно. Одеваюсь в новые джинсы и свитер который он купил — тёмно-синий, кашемировый, мягкий, и когда надеваю чувствую себя предателем, потому что ношу его подарки, принимаю его заботу, и часть меня уже не хочет сопротивляться, хочет просто принять что это моя жизнь теперь, что я его, что выбора нет. Стокгольмский синдром прорастает во мне как раковая опухоль — незаметно, медленно, но неотвратимо, и я чувствую как теряю себя день за днём, как становлюсь не Анастасией Ветровой студенткой медфака, а безымянной пленницей которая откликается на "азиз" и дрожит когда слышит его шаги за дверью.

Спускаюсь вниз. Он ждёт в холле — в чёрном пальто, волосы зачёсаны назад, лицо жёсткое, и на шее моей всё ещё синяки от его пальцев, позеленевшие но видные, и я ловлю его взгляд на этих синяках и вижу что-то похожее на вину, но мимолётное, секундное, потом снова маска.

— Готова? — Спрашивает.

Киваю. Не могу говорить, горло сжато не от боли, а от предчувствия.

Выходим. У крыльца стоит чёрный джип с тонированными стёклами, Магомед за рулём, ещё двое охранников на заднем сиденье. Рустам открывает дверь, жестом показывает садиться. Сажусь. Он рядом. Пахнет его одеколоном — терпким, дорогим, и этот запах теперь ассоциируется с кошмаром, с насилием, с его руками на моём теле.

Машина трогается. Едем по пустым утренним улицам Москвы. Молчим. Я смотрю в окно на город который был моим домом, который стал тюрьмой, и каждый знакомый поворот, каждая улица — это удар в солнечное сплетение, напоминание о том что было и что потеряно навсегда.

Через сорок минут подъезжаем к университету. Медицинский факультет на Пироговке — серое здание в центре Москвы, где я провела три лучших года жизни, где училась спасать людей, где у меня были друзья, мечты, планы на будущее. Машина останавливается через дорогу. Тонированные стёкла не позволяют увидеть нас снаружи, но я вижу всё — вход в университет, студентов которые входят и выходят, смеются, курят на крыльце, живут обычной жизнью.

И вдруг я вижу их. Лену и Катю. Моих подруг. Стоят у входа, Лена в красной куртке, Катя в чёрной, разговаривают, смеются над чем-то, и Лена показывает что-то в телефоне, и Катя хохочет, и они живые, настоящие, и они не знают что я здесь, в десяти метрах от них, за тонированным стеклом, как призрак наблюдающий за живыми.

Что-то ломается внутри. Резко. Болезненно. Как кость которую сгибают до треска. Слёзы наворачиваются сами, неконтролируемо, и я пытаюсь сдержать, сжимаю зубы, но не могу, и они текут по щекам горячие, солёные, и я всхлипываю, и руки дрожат, и всё тело сотрясается от рыданий которые рвутся наружу.

Это они. Мои подруги. Мой мир. Моя жизнь. Которая продолжается без меня. Они учатся, сдают экзамены, ходят на вечеринки, встречаются с парнями, живут, и не знают что я мертва для них, что исчезла, что где-то в особняке монстра сижу как птица в клетке и медленно схожу с ума.

Рука Рустама на моём плече — тяжёлая, властная. Оборачиваюсь. Он смотрит на меня, и в глазах что-то странное, не жестокость, не равнодушие, а что-то другое, что-то почти человечное.

— Не реви, — говорит грубо, но рука тянется к моему лицу, и большой палец вытирает слезу с щеки. — Это в прошлом. Забудь.

— Не могу, — шепчу сквозь слёзы. — Это моя жизнь. Мои друзья. Моё будущее. Ты забрал всё.

— Не всё, — говорит он, и голос тише. — Ты ещё жива. Это уже больше чем у многих кто пересёк мой путь.

Усмехаюсь через слёзы — горько, зло:

— Это называется жизнь? Взаперти? С синяками на шее? Каждую ночь не знать придёшь ты или нет? Это не жизнь. Это существование. Выживание.

Он молчит. Смотрит в окно на университет, на студентов, и я вижу как челюсть сжимается, как пальцы сжимаются в кулак на колене.

— Можешь доучиться, — говорит наконец, и слова эти такие неожиданные что я думаю ослышалась. — Заочно. Дистанционно. Если захочешь. Куплю оборудование, ноутбук, устрою с деканатом. Закончишь медфак. Получишь диплом.

Смотрю на него недоверчиво. Это ловушка? Манипуляция? Или…

— Зачем? — Шепчу. — Зачем ты это делаешь?

Он поворачивается ко мне. Смотрит долго. В глазах что-то мечется — непонимание, раздражение на самого себя, что-то похожее на растерянность.

— Не знаю, — говорит честно. — Честное слово, азиз, не ёбу. Должен был бы плевать на твоё образование. На твоё будущее. На то чего ты хочешь. Но почему-то не плевать. И это бесит. Потому что усложняет всё.

Это самое откровенное что он сказал за месяц. Не приказ. Не угроза. Не манипуляция. Просто правда. Сырая, неудобная, человечная.

— Ты усложняешь мне жизнь, — продолжает он, и усмехается зло. — Должен был просто трахать тебя и забыть. Использовать пока не надоешь, потом выбросить. Так делают в моём мире. Так правильно. Так безопасно. — Пауза. — Но с тобой не получается. Ты… цепляешься. Как заноза под кожей. Чем больше копаю, тем глубже лезешь. И я не знаю что с этим делать.

Слушаю его, и внутри всё переворачивается. Это не любовь. Нет. Любовь это другое — нежность, забота, уважение. Это одержимость. Токсичная, разрушительная, опасная для обоих. Он не любит меня. Он зависим от меня. Как наркоман от дозы. Как алкоголик от бутылки. И эта зависимость пугает его больше чем меня, потому что для него зависимость это слабость, а слабость в его мире смертельна.

— Я не просила тебя… чувствовать что-то, — говорю тихо. — Не просила покупать вещи. Везти сюда. Предлагать доучиться. Ты же понимаешь что это не меняет ничего? Что я всё равно ненавижу тебя? Что никогда не прощу за то что ты сделал?

— Понимаю, — кивает он. — И плевать. Не нужно твоё прощение. Не нужна твоя любовь. Нужно только одно — чтобы ты осталась. Рядом. Живая. И желательно не сломанная окончательно, потому что сломанные куклы мне не интересны.

Отворачиваюсь к окну. Лена и Катя уже зашли в университет. Улица пустеет. Студенты разбредаются на пары. Жизнь продолжается. Без меня.

Есть такая штука как принятие неизбежного. Не покорность, не смирение, а именно принятие — когда понимаешь что бороться бесполезно, что ситуация не изменится, что можно либо сопротивляться и разбиваться, либо адаптироваться и выжить. Я в точке выбора. Могу продолжать ненавидеть, планировать побеги, которые заканчиваются наказанием. Или могу принять что это моя жизнь теперь, что Рустам не отпустит, что единственный способ сохранить хоть что-то от себя — это играть по его правилам, но со своими условиями.

Если он предлагает учёбу — возьму. Если даёт послабления — использую. Буду копить маленькие победы. Буду искать слабости. Буду ждать момента. Потому что рано или поздно он ошибётся. Расслабится. Поверит что я приручена. И тогда ударю. Не кулаком. Информацией. Знанием. Тем что узнаю о его мире, о Лали, о его слабостях.

Месяц назад я была наивной студенткой. Сейчас учусь быть хищницей. Не по выбору. По необходимости. Потому что в клетке с монстром выживает только тот кто сам становится монстром.

— Хорошо, — говорю, и голос ровный, решительный. — Я доучусь. Заочно. Но с условием.

Он поворачивается, приподнимает бровь:

— Условием? Ты ставишь условия?

— Да. Хочешь чтобы я была не сломанной куклой — дай мне цель. Дай чем заниматься. Учёба это цель. Но я хочу доступ в интернет. Контролируемый, только учебные сайты, никаких соцсетей, ты можешь проверять историю. Но доступ. Иначе дистанционно не доучиться.

Он смотрит долго. Обдумывает. Взвешивает риски.

— Магомед настроит ноутбук. Блокировка сайтов. Только университетские порталы и библиотеки. Попробуешь обойти — заберу навсегда.

— Согласна.

— И ещё одно, — наклоняется ближе, голос твердеет. — Ты будешь учиться здесь. В доме. Никаких походов на очные сессии. Никаких экзаменов в аудиториях. Всё онлайн. Понятно?

— Понятно.

Он усмехается:

— Умная. Используешь момент слабости. Хорошо. Мне нравится. Значит дух не сломлен.

— Никогда не будет сломлен, — говорю, и смотрю ему в глаза. — Можешь бить. Насиловать. Держать в клетке. Но внутри я останусь собой. И когда-нибудь выберусь. Любой ценой.

Ожидаю ярости. Удара. Угрозы. Но он смеётся — коротко, зло, но смеётся:

— Вот поэтому ты и нужна мне, Анастасия. Все остальные сдаются. Ломаются. Плачут и молят о пощаде. А ты воюешь. Даже когда проигрываешь — воюешь. И это… — он замолкает, ищет слова, — …это делает тебя единственной кто не скучен.

Хочу ответить, но вдруг его взгляд цепляется за что-то в окне. Тело напрягается мгновенно. Челюсть сжимается. Глаза темнеют. Рука сжимается в кулак так что костяшки белеют.

— Кто это? — Шипит он, и голос ледяной.

Смотрю в окно. И сердце падает.

Денис. Мой бывший парень. Идёт к университету с рюкзаком на плече, в джинсах и куртке, какой я его помню, и он улыбается что-то набирая в телефоне, живой, настоящий, и мы расстались полгода назад по-хорошему, остались друзьями, и я не думала о нём месяц, забыла совсем, но сейчас вижу его и понимаю — Рустам тоже видит.

— Это… бывший, — шепчу, и страх пробирает до костей. — Мы расстались давно. Он не…

— БЫВШИЙ?! — Рустам разворачивается ко мне, хватает за подбородок, сжимает больно. — У тебя был ПАРЕНЬ?!

— Был! Полгода назад! Мы расстались мирно! Я не…

— Он трогал тебя?! — Орёт, и в глазах безумие. — ОН ТРОГАЛ ТО ЧТО МОЁ?!

— Рустам, это было до тебя! До всего! Он не…

Но он не слушает. Распахивает дверь. Выходит из машины. Магомед оборачивается:

— Босс, куда?!

— Сиди на месте, — бросает Рустам, и идёт через дорогу — быстро, целенаправленно, и я вижу как он приближается к Денису, и ужас накрывает волной.

Выскакиваю из машины. Охранник пытается схватить, но я вырываюсь, бегу:

— РУСТАМ, НЕ НАДО! ОН НИ В ЧЁМ НЕ ВИНОВАТ!

Но поздно. Рустам уже рядом с Денисом. Хватает его за плечо. Разворачивает. Денис смотрит непонимающе:

— Простите, вы…

Удар. В лицо. Костяшками. Денис падает. Кровь изо рта.

— РУСТАМ, ОСТАНОВИСЬ! — Кричу, подбегая.

Магомед и охранники выскакивают из машины, окружают, чтобы никто не вмешался. Студенты останавливаются, смотрят, кто-то кричит, кто-то достаёт телефон снимать, но охрана блокирует обзор.

Рустам нависает над Денисом, хватает за воротник, поднимает:

— Ты трогал её? Ты ТРОГАЛ мою женщину?!

Денис харкает кровью:

— Настя? Что происходит? Кто этот…

Второй удар. Денис снова падает. Рустам наклоняется, шипит:

— Забудь что она существует. Забудь её имя. Забудь её лицо. Если увидишь — отвернись. Если услышишь про неё — заткни уши. Она МЕРТВА для тебя. Понял?

Денис кивает испуганно, кровь течёт из носа.

Рустам выпрямляется. Поворачивается ко мне. Идёт. Хватает за руку — больно, грубо. Тащит к машине. Я оглядываюсь — Денис сидит на асфальте, держится за лицо, студенты помогают ему встать, кто-то вызывает скорую, и я вижу в его глазах ужас, непонимание, и знаю что он запомнит это навсегда, что я принесла в его жизнь кошмар, что из-за меня он избит, и вина грызёт так что тошнит.

Рустам запихивает меня в машину. Садится рядом. Захлопывает дверь.

— ПОЕХАЛИ! — Рычит Магомеду.

Машина срывается с места. Еду молча, прижавшись к двери, как можно дальше от него. На костяшках его правой руки кровь. Денисова кровь.

— Ты ненормальный, — шепчу, и голос дрожит. — Он ни в чём не виноват. Мы расстались до тебя!

— МНЕ ПЛЕВАТЬ! — Орёт он, поворачиваясь. — Он трогал тебя! Целовал! И за это должен ответить! Да, блядь, за то что просто думал о тебе похотливо!

— Ты мог убить его!

— НЕ УБИЛ! — Дышит тяжело, ярость клокочет. — Хотя должен был! Но не убил! Потому что тогда ты возненавидишь меня окончательно!

— Я УЖЕ ненавижу! — Кричу в ответ. — Ненавижу за всё! За насилие! За то что украл мою жизнь! За то что избил невиновного человека из-за ёбаной ревности!

Он хватает меня за шею — не давит, просто держит, заставляя смотреть на себя:

— Во-первых, не ругайся! А во-вторых, привыкай, азиз. Все кто был до меня — вычеркнуты. Все кто касался тебя — забыты. Есть только я. Только моё право на твоё тело. И если кто-то посмеет даже ВСПОМНИТЬ что ты была с ним — я сотру его в порошок. Понятно?

Молчу. Потому что спорить бесполезно. Потому что он безумен. Потому что ревность в нём не человеческая, а животная, первобытная, собственническая до патологии.

Отпускает. Отворачивается к окну. Молчим всю дорогу до дома.

Когда приезжаем, он выходит первым, захлопывает дверь так что машина качается, и уходит в дом не оглядываясь.

Я остаюсь сидеть. Тру шею там где он держал. Смотрю на университет в зеркале заднего вида, который остался позади.

Сегодня я увидела призрак прошлого. И поняла — прошлое мертво. Денис избит. Подруги живут дальше без меня. Учёба будет онлайн, в клетке, под контролем.

Я мертва для мира. И мир мёртв для меня.

Остался только Рустам. И его безумная, собственническая, разрушительная одержимость.

И я не знаю что страшнее — то что он не отпустит меня никогда, или то что часть меня больше не хочет быть отпущенной.

Потому что там, снаружи — пустота. Жизнь которой больше нет.

А здесь, в золотой клетке — хотя бы боль. А боль это доказательство что ты ещё жива.