Глава 13

Рустам

Есть такая штука как пьяная исповедь — когда алкоголь размывает границы между тем что должен держать в себе и тем что вырывается наружу против воли, когда бутылка за бутылкой топят не печаль, а память, не боль, а вину которая грызёт изнутри годами, и ты думаешь что контролируешь процесс, что просто пьёшь чтобы забыться, но на самом деле пьёшь чтобы наконец сказать вслух то что душит в тишине, и когда язык развязывается, когда слова начинают литься сами — уже не остановить, уже не запихнуть обратно, и на утро ненавидишь себя не за то что напился, а за то что показал слабость, открылся, стал человеком на несколько часов вместо монстра которым должен быть.

Прошло три дня после того как я избил Дениса у университета. Три дня как она не разговаривает со мной — смотрит сквозь, отворачивается когда захожу, ест молча, и в глазах не страх, а презрение, холодное, режущее, и это презрение ранит больнее любых слов, потому что привык к страху, привык к ненависти, но презрение это другое, это когда тебя считают не опасным, а жалким, не монстром, а слабаком который не может справиться с собственной ревностью.

Вечер. Сижу в кабинете один. На столе бутылка виски — шотландский, двадцатилетний, за пятьдесят тысяч, пью из горла потому что стаканы мыть лень и нет смысла притворяться культурным когда внутри хаос. Первая бутылка ушла быстро. Вторую открыл час назад. Голова уже кружится, но мысли не уходят, только становятся острее, больнее, как осколки стекла которые ворочаешь в ране.

Денис. Этот ёбаный студент который встречался с ней ДО меня. Они не спали — я был первым, я ЗНАЮ это, чувствовал когда вошёл в первый раз, кровь на простыне, девственность которую взял силой, и должен был радоваться что никто до меня не трогал, что я первый и единственный, но радости нет, есть только ярость, потому что она ЛЮБИЛА его добровольно, целовала его по своему желанию, смеялась с ним не из страха, а от счастья, и это невыносимо, потому что со мной она не любит, не хочет, только подчиняется, и понимаю что предпочла бы его, если бы был выбор.

Пью ещё. Глоток. Второй. Третий. Виски обжигает горло, но не приносит забвения. Только злость на себя. На то что сорвался. На то что показал ревность. На то что дал ей увидеть слабость.

Дверь открывается. Оборачиваюсь. Анастасия на пороге. В домашней одежде — серые штаны, футболка, волосы распущены. Смотрит на меня, на бутылку в моей руке, на разгромленный кабинет который до сих пор не убрали после моего срыва три дня назад.

— Что тебе? — Спрашиваю, и голос хриплый от виски.

— Мне нужны объяснения, — говорит она, и голос твёрдый. — Ты избил невиновного человека. При свидетелях. Как психопат. Почему?

Усмехаюсь зло:

— Потому что мог. Потому что захотел. Этого недостаточно?

— Нет. — Заходит. Закрывает дверь. Подходит ближе. — Ты не просто так срываешься. Что-то в тебе сломано. Давно. И я хочу знать что.

Смотрю на неё долго. Пьяными глазами. И что-то внутри сдаётся. Усталость. От притворства. От маски. От того что приходится быть монстром двадцать четыре часа в сутки.

— Хочешь знать что со мной не так? — Встаю. Качнуло. Хватаюсь за стол. — Сядь. Слушай. Раз такая любопытная.

Она садится в кресло напротив. Смотрит выжидательно. Я остаюсь стоять, потому что сидеть не могу, энергия распирает, нужно двигаться.

— Была женщина, — начинаю, и слова идут сами, против воли. — Давно. Восемь лет назад. Я любил её. По-настоящему. Не так как сейчас понимаю любовь. А как понимают дураки которые верят в сказки. Женился на ней. Думал что будем жить долго и счастливо. Дети. Семья. Вся эта херня.

Пью из бутылки. Анастасия молчит. Слушает.

— Она умерла, — продолжаю, и голос становится жёстче, защитнее. — По моей вине. Я не уберёг. Не уследил. Не защитил. И когда её не стало, умерла часть меня. Та часть, которая умела чувствовать нормально. Любить. Заботиться. Быть человеком.

— Как она умерла? — Шепчет Анастасия.

— Не твоё дело, — обрываю. — Главное что мёртва. И с тех пор я не подпускаю никого близко. Не позволяю себе чувствовать. Потому что чувства это слабость. Привязанность это уязвимость. А в моём мире уязвимость убивает.

Подхожу к окну. Смотрю на дождь. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу.

— А потом появилась ты, — говорю тихо. — И всё полетело к чертям. Думал возьму, использую, выброшу. Как всех остальных. Но не получилось. Ты зацепила. Не знаю как. Не знаю почему. Но зацепила. И теперь не могу ни отпустить, ни удержать нормально. Только калечить. Себя и тебя.

Оборачиваюсь. Она смотрит на меня, и в глазах не презрение больше. Что-то другое. Сочувствие? Понимание? Не знаю.

— Ты ревнуешь к Денису, — говорит она. — Хотя мы с ним даже не спали. Ты это знаешь.

— Знаю, — киваю. — Но это не важно. Важно что ты любила его. Добровольно. А меня ненавидишь. И это… — ищу слово, — …это выворачивает. Потому что я хочу чтобы ты хотела меня. Не из страха. Не из покорности. А просто хотела. Как хотела его.

— Ты требуешь невозможного, — шепчет она. — Любить не приказывают. Любовь не отнимают силой.

— Знаю, — усмехаюсь горько. — Но это не мешает мне пытаться.

Тишина. Долгая. Тяжёлая. Пью ещё. Бутылка почти пуста. Голова кружится сильнее. Ноги подкашиваются. Опускаюсь на пол, спиной к стене, и сижу, вытянув ноги, с бутылкой в руке, и смотрю в потолок.

Анастасия встаёт. Подходит. Садится рядом на пол. Близко. Слишком близко. Я чувствую её тепло, её запах — чистый, без парфюма, просто она.

— Ты пьян, — говорит тихо.

— Ещё нет. Но близко.

— Тебе больно, — продолжает она, и в голосе не злорадство, а констатация факта.

— Постоянно, — признаюсь. — Но привык. Боль это нормально. Это доказательство что жив.

Она молчит. Потом протягивает руку, забирает бутылку из моих пальцев, ставит в сторону.

— Хватит, — говорит. — Напьёшься до отключки, а завтра будешь злой на себя за то что рассказал.

Смеюсь хрипло:

— Уже рассказал. Уже поздно злиться.

Поворачиваюсь к ней. Смотрю в серые глаза. Близко. Так близко что вижу золотистые крапинки в радужке. Протягиваю руку, касаюсь её лица — щеки, скулы, губ.

— Ты красивая, — шепчу, и слова пьяные, неловкие. — Знаешь? Не просто тело. Именно красивая. Лицо. Глаза. Даже когда ненавидишь меня — красивая.

Она не отстраняется. Смотрит. Изучает моё лицо.

— Ты не монстр, — говорит тихо. — Не полностью. Монстры не чувствуют вины. Не пьют чтобы забыть. Не рассказывают о мёртвых жёнах. Ты просто… сломанный. Как я.

— Мы оба сломанные, — соглашаюсь. — Идеальная пара.

Наклоняюсь. Целую. Медленно. Не требовательно. Не грубо. Просто целую, как целуют когда нужна близость, а не секс. Она не отвечает сразу, но и не отталкивает. Просто замирает. Потом губы приоткрываются, и она целует в ответ — осторожно, неуверенно, но целует.

Что-то внутри переворачивается. Тепло разливается по груди. Не возбуждение. Что-то другое. Более глубокое.

Углубляю поцелуй. Рука на её затылке, пальцы в волосах. Она вздыхает в мой рот, и звук этот пьянит сильнее виски. Другой рукой притягиваю её ближе, на колени, и она не сопротивляется, устраивается, и мы целуемся долго, медленно, и я пьян не только от алкоголя, но и от неё, от этой близости которая не насилие, а почти нежность.

Отрываюсь от губ. Целую шею — там где синяки уже почти прошли. Целую каждый след, каждое доказательство моей жестокости. Как будто извиняюсь. Как будто пытаюсь искупить.

— Рустам, — шепчет она, и голос дрожит.

— Тише, — шепчу в ответ, и руки на её теле, под футболкой, на коже которая горячая, живая. — Не говори. Просто… будь здесь.

Поднимаю её. Веду к дивану в углу кабинета. Укладываю. Ложусь рядом. Стягиваю с неё одежду медленно, не торопясь, и она помогает, поднимает бёдра когда снимаю штаны, поднимает руки когда стягиваю футболку, и это не покорность, это участие, и это меняет всё.

Раздеваюсь сам. Руки дрожат от алкоголя, от возбуждения, от чего-то ещё что не могу назвать. Ложусь на неё. Целую снова. Долго. Тщательно. Как будто у нас есть время, как будто никуда не спешим.

Вхожу медленно. Она ахает тихо, ногти впиваются в мои плечи, но не от боли, а от ощущений. Двигаюсь не жёстко, не быстро, а медленно, глубоко, и смотрю в её глаза, и она смотрит в ответ, и не отворачивается, и это первый раз когда мы занимаемся любовью с открытыми глазами, когда видим друг друга, а не прячемся.

— Анастасия, — шепчу её имя в первый раз за месяц, не "азиз", а имя настоящее. — Моя Анастасия.

Она не отвечает словами. Только целует, и руки на моей спине, и тело движется в ритм со мной, и это не насилие, это близость, и я чувствую как что-то внутри тает, ломается, превращается во что-то новое.

Кончаю долго, почти болезненно, и она вздрагивает подо мной, и я не знаю кончила ли она, но не важно, важно что мы вместе, что она не отстранилась, что позволила быть близко не из страха, а из чего-то другого.

Остаюсь внутри. Не хочу выходить. Не хочу разрывать связь. Утыкаюсь лицом в её шею, дышу её запахом, и руки обнимают её, крепко, отчаянно.

— Не уходи, — шепчу, и не знаю сам что имею в виду — физически сейчас или вообще когда-нибудь.

— Я здесь, — шепчет она в ответ, и рука гладит мои волосы. — Никуда не ухожу.

Засыпаю так — внутри неё, обнимая её, и впервые за восемь лет не ухожу после секса, не оставляю её одну, просто остаюсь, и это страшно, потому что близость пугает больше чем насилие, но не могу заставить себя отстраниться.

Сон приходит быстро. Глубокий. Без кошмаров. Только тепло её тела рядом, её дыхание на моей коже, её сердцебиение под моим ухом.

Просыпаюсь резко. Рассвет. Серый свет пробивается сквозь окно. Голова раскалывается — похмелье. Во рту сухость. Тело ломит.

Смотрю вниз. Анастасия спит рядом, свернувшись калачиком, моя рука на её талии, её спина прижата к моей груди. Мы голые. На диване в кабинете. И я помню всё — каждое слово, каждое прикосновение, каждое проклятое признание которое вылилось из меня пьяного.

Паника накрывает волной. Я рассказал. О Зареме. О вине. О том что она зацепила меня. Показал слабость. Открылся. Стал уязвимым.

Осторожно высвобождаю руку. Встаю. Одеваюсь быстро, тихо. Она не просыпается. Спит крепко, устало.

Смотрю на неё последний раз. На синяки которые я оставил. На лицо спокойное во сне. На тело которое принадлежит мне, но вчера впервые отдалось добровольно.

И злость на себя накрывает такая сильная что хочется что-то разбить. Я облажался. Показал что она важна. Показал что зависим. Дал ей оружие против себя.

Выхожу из кабинета. Закрываю дверь тихо. Поднимаюсь к себе. Захожу в душ. Стою под ледяной водой, пытаясь смыть похмелье, воспоминания, вину за то что снова был слаб.

Монстры не влюбляются. Монстры не открываются. Монстры не засыпают в объятиях жертвы.

А я сделал всё это. За одну ночь. Пьяный, уязвимый, жалкий.

И теперь не знаю как вернуться к тому кем был. Как снова стать жёстким, непробиваемым, опасным.

Потому что она увидела человека под маской монстра. И это меняет всё.

А я не готов к переменам. Не готов быть человеком. Потому что человеком быть больно. Опасно. Смертельно.

Лучше быть монстром. Безопаснее. Проще.

Но вчера ночью я забыл об этом. И показал ей правду.

И теперь придётся жить с последствиями.