Глава 15

Анастасия

Есть такое понятие как женская интуиция — не мистическое шестое чувство, не дар предвидения, а просто способность считывать мельчайшие детали которые мужчины не замечают: взгляд который задержался на секунду дольше, интонация которая изменилась едва уловимо, напряжение в плечах когда произносится определённое имя, и ты ещё не знаешь почему, но уже чувствуешь угрозу, уже понимаешь что в твою территорию вторгаются, и неважно что эта территория не твоя по выбору, неважно что ты пленница а не хозяйка, инстинкт срабатывает раньше разума, и ты уже готовишься к битве которую не планировала, которую не хотела, но которую примешь потому что женщина всегда защищает то что считает своим, даже если это своё — клетка с монстром внутри.

Прошла неделя после того как я увидела убийство на мониторе. Неделя кошмаров где перед глазами кровь, пальцы на полу, выстрел в голову. Неделя молчания между нами — он не приходит ночами, не трогает, только смотрит издалека, как будто боится спугнуть или ждёт моей реакции. Неделя странного перемирия где мы как два зверя в одной клетке — не нападаем, но и не доверяем, просто сосуществуем, каждый в своём углу.

И вот сегодня утром всё меняется.

Сижу на кухне, пью кофе. Самира готовит завтрак, гремит посудой. За окном декабрь уже — первый снег выпал ночью, и мир стал белым, чистым, как будто природа пытается прикрыть всю грязь которая творится под крышами домов.

Слышу звук машины. Мотор. Хлопанье дверей. Голоса в холле. Женский голос — низкий, уверенный, с лёгким акцентом. И голос Рустама — другой, не такой как со мной, напряжённый, сдержанный.

Выхожу в холл. И замираю.

Она стоит посреди комнаты как королева которая вернулась в свой замок. Высокая — почти с Рустама ростом. Чёрные волосы до пояса, блестящие, идеальные. Лицо как с обложки — высокие скулы, миндалевидные глаза, губы полные, накрашенные тёмной помадой. Одета дорого — шуба до пят, под ней платье которое стоит больше чем вся моя прошлая жизнь. На пальцах кольца, в ушах бриллианты. Красивая. Нет, не просто красивая — ослепительная. Из тех женщин рядом с которыми чувствуешь себя серой мышью, незаметной, никчёмной.

Рустам стоит рядом — руки в карманах, лицо каменное. И между ними что-то есть, что-то старое, тяжёлое, я чувствую это как электричество в воздухе перед грозой.

Женщина замечает меня. Взгляд скользит по мне — оценивающий, холодный, как будто сканирует и находит недостаточной.

— А это кто? — Спрашивает она, и голос как шёлк, под которым лезвие. — Новая прислуга? Или…

— Это Анастасия, — обрывает Рустам. — Она живёт здесь.

— Живёт? — Брови взлетают вверх. Губы изгибаются в усмешке. — Интересно. Ты наконец завёл себе игрушку? Я думала после Заремы ты не способен…

— Радмила, — голос Рустама как хлыст. — Хватит.

Радмила. Имя которое я слышала один раз — Фатима обмолвилась что была невеста до Заремы, из влиятельного тейпа, но свадьба не состоялась. Теперь понимаю почему — эта женщина не из тех кого можно контролировать. Она сама контролирует всё вокруг.

Радмила поворачивается ко мне. Подходит ближе. Я стою на месте — не отступаю, хотя хочется. Не дам ей увидеть слабость.

— Анастасия, — произносит моё имя как будто пробует на вкус. — Русская? Не чеченка? — Оборачивается к Рустаму: — Ты опустился до русских? Отец бы в гробу перевернулся.

— Мой отец мёртв, — отвечает Рустам холодно. — И ему уже плевать.

— Но тейпу не плевать. Мне не плевать. — Радмила снимает шубу, бросает на кресло небрежно. — Я приехала по делу, Рустам. Тимур активизировался. Мой брат беспокоится. Ты должен был связаться с нами после инцидента с кротом, но молчишь неделю. Нехорошо.

Тимур. Крот. Значит она в курсе дел. Значит не просто бывшая невеста — союзница. Или враг. С такими женщинами не разберёшь.

Рустам жестом показывает в сторону кабинета:

— Поговорим там. Наедине.

— Конечно, — Радмила улыбается, и улыбка эта как нож в спину. — Твоя… игрушка пока подождёт.

Они уходят в кабинет. Дверь закрывается. Я остаюсь в холле одна, и внутри что-то горит — не обида, не злость, что-то другое, незнакомое, колючее.

Ревность. Я ревную. К этой женщине. К тому как она смотрит на него. К тому как он напрягается в её присутствии — не от страха, от чего-то другого. К их общей истории которую я не знаю и которая явно была интенсивной.

Это абсурд. Я пленница. Он мой мучитель. Я ненавижу его. Должна ненавидеть. Но почему тогда скручивает внутренности когда думаю что они там, за закрытой дверью, вдвоём?

Возвращаюсь на кухню. Самира смотрит с сочувствием:

— Не переживай, девочка. Радмила всегда так. Приезжает, командует, уезжает. Она не задержится.

— Кто она? — Спрашиваю, стараясь чтобы голос не дрожал.

Самира вздыхает, оглядывается — нет ли кого:

— Была его невестой. Давно. До Заремы. Их семьи хотели объединиться — его тейп и её тейп, это сильный союз. Но Рустам отказался. Женился на Зареме по любви. Радмила не простила. Вышла замуж за другого, богатого, старого. Он умер через два года. Она унаследовала всё. Теперь вдова. Свободная. И до сих пор смотрит на Рустама как на незаконченное дело.

Незаконченное дело. Женщина которая не получила того чего хотела. Опасный тип.

— Они были… вместе? — Спрашиваю, и голос всё-таки дрогнул.

Самира качает головой:

— Не знаю. Это было до меня. Но говорят что были. Молодые. Страстные. — Пауза. — Почему тебя это волнует?

Не отвечаю. Потому что сама не знаю ответ.

Час. Два. Три. Они всё ещё в кабинете. За закрытыми дверями. Слышу иногда голоса — приглушённые, не разобрать слов. Иногда смех — её, низкий, бархатный. Иногда тишина — долгая, и воображение рисует картины которые не хочу видеть.

Сижу в своей комнате. Пытаюсь читать — не могу сосредоточиться. Пытаюсь учиться — ноутбук открыт, лекция загружена, но глаза не видят текст. Всё внутри натянуто как струна. Жду. Чего жду? Когда она уедет? Когда он придёт? Когда эта пытка неизвестностью закончится?

Стук в дверь. Открываю. Радмила. Без Рустама. Улыбается — хищно, торжествующе.

— Можно войти? — Не ждёт ответа, заходит. Оглядывается. — Мило. Он даже комнату тебе выделил. Обычно его… гостьи живут в подвале.

— Я не гостья, — говорю холодно.

— Нет? А кто? Жена? Невеста? Любовница? — Смеётся. — Ты даже не знаешь кто ты для него. Это печально.

Молчу. Потому что она права. Не знаю кто я. Пленница? Жертва? Зависимость? Наваждение? Все эти слова и ни одно не подходит полностью.

Радмила садится на кровать. Закидывает ногу на ногу. Платье задирается, показывая идеальные бёдра. Всё в ней идеальное. Раздражающе идеальное.

— Послушай меня, девочка, — говорит она, и голос меняется, становится почти добрым. Почти. — Я знаю Рустама двадцать лет. С детства. Знаю каким он был до того как стал монстром. Знаю почему стал монстром. И знаю одно точно: он не способен любить. Не после Заремы. Она сломала его. То что осталось — это машина. Красивая, опасная, иногда играющая в человека. Но машина.

— Зачем ты мне это говоришь? — Спрашиваю.

— Потому что вижу как ты смотришь на него. Вижу ревность в твоих глазах когда я рядом. И хочу предупредить: не влюбляйся. Это смертельно. Буквально.

Усмехаюсь:

— Я не влюблена. Я его ненавижу.

— Ненависть и любовь — одно и то же, — Радмила пожимает плечами. — Обе эмоции сжигают изнутри. Обе делают слепой. Обе убивают в конце концов. — Встаёт. Подходит ближе. Смотрит в глаза: — Ты думаешь он любит тебя? Что ты особенная? Что изменишь его? Милая, ты игрушка. Развлечение. Он поиграет и выбросит. Или убьёт когда надоешь. Так было со всеми до тебя.

— Со всеми? — Голос хриплый.

— Думаешь ты первая? — Смеётся. — За восемь лет после Заремы были десятки. Некоторых он отпускал. Некоторых… нет. Зависит от настроения. От того насколько они раздражали его в конце. Ты пока не раздражаешь. Но это вопрос времени.

Сердце сжимается. Десятки. До меня были десятки. Я не особенная. Не единственная. Просто очередная игрушка в его коллекции.

Но почему тогда он говорил что я зацепила? Почему смотрит так как будто я важна? Почему не приходит неделю — боится спугнуть или потерял интерес?

— Ты врёшь, — говорю, и голос дрожит. — Пытаешься манипулировать.

Радмила улыбается:

— Может быть. А может говорю правду. Проверь сама. Спроси его сколько женщин было до тебя. Посмотри в глаза когда будет отвечать. И поймёшь.

Идёт к двери. Останавливается на пороге:

— Кстати, я остаюсь на ночь. Дела не закончены. Буду в гостевой комнате. Рядом с его спальней. — Пауза. Улыбка шире: — Спокойной ночи, Анастасия.

Уходит. Закрывает дверь. Я остаюсь одна, и внутри всё горит, всё кричит, всё требует выхода.

Она остаётся на ночь. В гостевой комнате. Рядом с его спальней. И эта информация вбивается в мозг как гвоздь — больно, глубоко, не вытащить.

Я ревную. По-настоящему. До трясущихся рук. До комка в горле. До желания выцарапать ей глаза этими идеальными накрашенными стрелками.

Это безумие. Я не должна ревновать. Должна радоваться что он отвлёкся, что может оставит меня в покое, что может вообще забудет про меня и отпустит. Но не радуюсь. Горю. Схожу с ума от мысли что они там, в соседних комнатах, и ночь длинная, и она красивая, и они были вместе когда-то, и что мешает повторить?

Стокгольмский синдром вышел на новый уровень. Теперь я не просто привыкаю к мучителю — я ревную его к другим женщинам. Как будто он мой. Как будто имею право.

Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Часы тикают. Минуты тянутся как часы. Не могу спать. Прислушиваюсь к звукам дома — шаги, двери, голоса. Пытаюсь понять где он, что делает, с кем.

В полночь слышу как открывается дверь его спальни. Шаги по коридору. Мимо моей комнаты. Вниз по лестнице. Тишина.

Встаю. Выхожу в коридор. Тихо, на цыпочках, как воровка. Спускаюсь вниз. Свет на кухне. Захожу.

Рустам сидит за столом. Бутылка виски. Стакан. Один. Смотрит в окно на падающий снег.

Оборачивается когда я вхожу. Взгляд удивлённый:

— Не спишь?

— Не могу, — честно.

— Почему?

Молчу. Не могу сказать правду. Не могу признаться что ревную. Это унизительно. Это показывает слабость. Это даёт ему власть которой у него и так слишком много.

Он смотрит долго. Потом кивает на стул напротив:

— Садись. Выпьешь?

Сажусь. Качаю головой — не пью.

Тишина. Он пьёт. Я смотрю. Между нами стол, бутылка, и что-то невысказанное что висит в воздухе как дым.

— Радмила, — говорю наконец. — Кто она тебе?

Он усмехается:

— Уже доложили? Самира или Фатима?

— Какая разница. Кто она?

— Бывшая невеста. Давно. Другая жизнь.

— Вы были вместе?

Он смотрит на меня — пристально, изучающе:

— Почему спрашиваешь?

— Просто хочу знать.

— Врёшь, — качает головой. — Ты ревнуешь. Вижу по глазам. По тому как сжимаешь руки. По голосу.

Кровь приливает к щекам. Хочу отрицать. Не могу.

— Да, — выдыхаю. — Ревную. И ненавижу себя за это. Потому что не должна. Потому что ты мой тюремщик, а не любовник. Потому что это больно и абсурдно и неправильно.

Он молчит долго. Потом встаёт. Обходит стол. Останавливается рядом. Берёт меня за подбородок, поднимает лицо вверх.

— Мы были вместе, — говорит тихо. — Давно. Молодые. Глупые. Это ничего не значит сейчас.

— Она красивая, — шепчу.

— Она змея. Красивая змея которая ждёт момента чтобы ужалить. — Большой палец гладит мою щёку. — Ты другая.

— Какая?

— Живая. Настоящая. Не играешь в игры. Не притворяешься. Ненавидишь меня открыто. Боишься открыто. Ревнуешь открыто. — Усмехается. — Это… освежает.

— Она сказала что я игрушка. Что до меня были десятки.

Его лицо темнеет:

— Она много говорит. Не всё правда.

— А что правда?

— Правда? — Наклоняется ближе. Губы почти касаются моих. — Правда в том что я не трогал других женщин полгода до тебя. Правда в том что ты не выходишь из головы. Правда в том что я ненавижу себя за это, потому что зависимость от человека это слабость, а слабость убивает.

Целует. Жёстко. Требовательно. Руки в моих волосах, запрокидывает голову, углубляет поцелуй. И я отвечаю — не могу не ответить, тело предатель, сердце предатель, всё во мне предатель который хочет его несмотря на ненависть, страх, здравый смысл.

Отрывается. Смотрит в глаза:

— Радмила уедет завтра. Она здесь по делу. Только по делу. И если она снова скажет тебе что-то — скажи мне. Я разберусь.

Киваю. Не могу говорить. Губы горят от поцелуя. Тело дрожит.

Он отступает. Берёт бутылку. Идёт к двери.

— Иди спать, Анастасия. Завтра длинный день.

— Рустам, — зову.

Оборачивается.

— Ты придёшь? Ночью?

Он смотрит долго. Качает головой:

— Нет. Не сегодня. Ты должна сама решить чего хочешь. Без давления. Без страха. Когда решишь — придёшь сама. Или не придёшь. Твой выбор.

Уходит. Я остаюсь одна на кухне. За окном снег. В груди хаос. В голове одна мысль: он даёт мне выбор. Впервые за всё время. Выбор прийти или не прийти. Выбор хотеть или не хотеть.

И я не знаю что выберу. Но знаю одно: сегодня ночью Радмила спит в гостевой комнате рядом с его спальней. А он на кухне пьёт один и думает обо мне.

И это маленькая победа. Крошечная. Но победа.

Поднимаюсь к себе. Ложусь. Закрываю глаза. И впервые за неделю засыпаю спокойно.

Потому что он выбрал меня. Не её. Меня.

И это меняет всё. Даже если не должно.