Глава 16

Анастасия

Есть такая штука как точка невозврата — не географическая метка на карте, не момент в истории, а внутреннее состояние когда понимаешь что дальше будет только хуже или только лучше, но по-прежнему уже не будет никогда, что ты стоишь на краю пропасти и выбор простой: отступить в безопасность которая душит, или прыгнуть в неизвестность которая может убить или освободить, и секунда до прыжка это вечность, где каждая клетка кричит “не надо”, но ноги уже делают шаг, и ты летишь, и воздух свистит в ушах, и не знаешь приземлишься или разобьёшься, знаешь только что назад дороги нет, что решение принято, что ты выбрала пропасть вместо клетки, и теперь остаётся только падать и надеяться что внизу окажется не смерть а что-то другое.

Час ночи. Лежу в своей кровати. Не сплю. Не могу. За стеной тишина. Рустам в своей комнате — один, я знаю, слышала как он поднялся после разговора на кухне, слышала как захлопнулась дверь его спальни, больше звуков не было. Радмила в гостевой комнате — через коридор от него, близко, слишком близко, и эта близость жжёт как кислота, разъедает изнутри, не даёт дышать.

Ревность это не благородное чувство. Это низкое, грязное, унизительное. Это признание что ты зависима от человека который тебя мучает, что его выбор важнее твоей гордости, что готова бороться за внимание монстра как за приз, хотя нормальные люди бегут от монстров, а не цепляются за них. Рациональная часть мозга кричит что я схожу с ума, что стокгольмский синдром пожрал меня полностью, что нужно радоваться что он отвлёкся на Радмилу и может оставит меня в покое. Но иррациональная часть, животная, первобытная — она сильнее, она орёт что он МОЙ, что я видела его слабым, пьяным, уязвимым, что я чувствовала как он дрожал когда держал меня, что он выбрал меня тогда, и должен выбрать сейчас, и если выберет её — я сломаюсь окончательно не от насилия, а от предательства которого технически не было, потому что он мне ничего не обещал, но которое чувствуется так будто было.

Встаю с кровати. Босиком иду к окну. Смотрю на падающий снег. Белый, чистый, прикрывающий всю грязь мира. Обманчивая чистота. Под снегом всё та же земля — холодная, твёрдая, безжалостная.

“Когда решишь чего хочешь — придёшь сама. Твой выбор.”

Его слова на кухне. Он дал мне выбор. Впервые. Не приказ, не угрозу, не насилие. Выбор. И я должна решить: остаться в своей комнате, в своей гордости, в своей ненависти, которая становится всё более фальшивой с каждым днём. Или пойти к нему. Добровольно. Признать что хочу. Не из страха. Не из покорности. Из желания которое предательски, неправильно, разрушительно, но существует, пульсирует, требует выхода.

Смотрю на свои руки. Дрожат. Сердце колотится так громко что слышно в тишине комнаты. Дышу глубоко — раз, два, три, — пытаюсь успокоиться. Не получается.

Иду к двери. Рука на ручке. Замираю. Последний шанс отступить. Остаться в безопасности одиночества. Но безопасность это иллюзия — я не в безопасности нигде в этом доме, он может взять меня когда захочет, с выбором или без. Разница в том что сейчас, если пойду, это будет моё решение. Моя власть. Маленькая, крошечная, но власть. Я выбираю. Не он. Я.

Открываю дверь. Выхожу в коридор. Темно, только ночники у пола. Тихо, весь дом спит. Иду босиком по холодному полу, и каждый шаг отдаётся в ушах громом, хотя иду бесшумно. Прохожу мимо гостевой комнаты — дверь закрыта, за ней Радмила, и часть меня хочет открыть эту дверь и сказать “он не твой, он мой”, но это абсурд, он не мой, я не владею им, я его пленница, но чувства не слушают логику, они живут по своим законам, законам джунглей где есть только своё и чужое, и она чужая, а я… я здесь дольше, я пережила больше, я заслужила право быть рядом больше чем она которая приехала как королева думающая что ей всё ещё должны.

Останавливаюсь перед дверью его спальни. Смотрю на дерево — массивное, тёмное, как граница между мирами. За этой дверью он. Один. Может спит, может нет. Может ждёт, может даже не думает обо мне. Не знаю. Знаю только что если не войду сейчас — буду жалеть. Не потому что хочу его. Потому что хочу доказать себе что способна на выбор, что не полностью сломленная кукла, что могу взять то что хочу, даже если это хотение неправильное и саморазрушительное.

Открываю дверь. Тихо. Медленно. Захожу.

Комната большая, тёмная, только лунный свет сквозь окно. Кровать у дальней стены — огромная, чёрные простыни. Он лежит поверх одеяла, одетый — джинсы, футболка, как будто просто прилёг и уснул не раздеваясь. Но не спит. Глаза открыты. Смотрит в потолок. Слышит как я вошла, оборачивает голову, видит меня, и на лице удивление, которое быстро сменяется чем-то другим — пониманием, удовлетворением, голодом.

— Настя, — говорит тихо, и голос хриплый. — Ты пришла.

— Да, — шепчу, и голос дрожит. — Я пришла.

— Зачем?

Вопрос который я задавала себе всю дорогу сюда. Ответ не нашла. Или нашла, но страшно произнести вслух.

— Не знаю, — вру. — Не могла спать. Не хотела быть одна.

Он садится. Свешивает ноги с кровати. Смотрит на меня в полумраке:

— Ты уверена? Потому что если войдёшь сейчас, если придёшь ко мне сама — это изменит всё. Не будет больше оправдания “он заставил”, “он взял силой”. Будет только правда: ты хотела. Сама. И от этой правды не убежишь.

Знаю что он прав. Знаю что это ловушка, последняя, самая опасная. Но уже не важно. Уже решила.

— Я уверена, — говорю твёрдо.

Встает с кровати. Подходит ко мне. Останавливается в шаге. Не касается. Просто смотрит — долго, изучающе, как будто видит впервые.

— Ты ревновала, — говорит. — К Радмиле. Вижу по глазам. Поэтому пришла. Доказать что-то. Ей или себе.

Не отрицаю. Бесполезно врать когда он читает меня как открытую книгу.

— Да. Ревновала. Ревную. И ненавижу себя за это. Но не могу остановить.

— Хорошо, — кивает он. — Значит чувствуешь. Значит не равнодушна. Значит я не единственный кто сходит с ума в этой токсичной херне между нами.

Протягивает руку. Касается моего лица — щеки, скулы, губ. Прикосновение нежное, почти благоговейное, совсем не похожее на те грубые прикосновения месяц назад.

— Последний шанс уйти, — шепчет. — Потому что если останешься, если дашь мне себя добровольно — я не отпущу. Никогда. Поймёшь что ты моя не только телом, но и… чем-то большим. И не будет пути назад.

Поднимаю руку. Кладу на его ладонь которая на моей щеке. Накрываю. Смотрю в глаза:

— Я не ухожу.

Что-то в его взгляде вспыхивает — тёмное, голодное, торжествующее. Притягивает меня ближе, целует — не жёстко, не требовательно, медленно, глубоко, как будто у нас вечность впереди. Руки на моей талии, прижимает к себе, и я чувствую его тепло, его силу, его сердцебиение которое бьётся так же быстро как моё.

Целуемся долго. Очень долго. Как будто весь мир сузился до этого поцелуя, до его губ на моих, до его рук которые гладят спину, бёдра, поднимаются под футболку на голую кожу. Вздыхаю в его рот, и он углубляет поцелуй, язык против языка, и колени подкашиваются, держусь только потому что он держит.

Отрывается от губ. Целует шею — там где были синяки, где следы его насилия уже почти прошли. Целует каждое место, и прикосновения губ как искупление, как извинение без слов.

— Анастасия, — шепчет в кожу, и голос дрожит. — Моя Анастасия. Только моя.

— Да, — шепчу в ответ, и не знаю зачем соглашаюсь, не знаю почему это слово вылетает само. — Твоя.

Поднимает меня на руки — легко, как пушинку. Несёт к кровати. Кладёт аккуратно, как что-то хрупкое, ценное. Ложится рядом, на бок, лицом ко мне. Смотрит долго, и в глазах что-то похожее на благоговение, чего я никогда не видела раньше.

— Ты красивая, — говорит тихо. — Знаю, говорил уже. Но сейчас особенно. Когда пришла сама. Когда смотришь на меня не со страхом, а с… чем? Желанием? Принятием?

— Безумием, — отвечаю честно. — Смотрю с безумием. Потому что только безумная может хотеть того кто её мучал.

Он усмехается:

— Значит мы оба безумные. Идеальная пара.

Но вместо того чтобы целовать меня, я целую его. Толкаю на кровать — резко, неожиданно для него. Он падает на спину, смотрит удивлённо, и я забираюсь сверху, сажусь на его бёдра, и чувствую под собой его член — твёрдый сквозь джинсы, горячий, уже возбуждённый.

— Анастасия, что ты… — Начинает он, но я накрываю его рот рукой.

— Тихо, — шепчу. — Сегодня я. Не ты. Понял?

Он смотрит снизу вверх, и в глазах шок, удивление, и что-то тёмное, голодное. Кивает медленно.

Снимаю футболку через голову. Бросаю на пол. Остаюсь в одних трусах, грудь обнажена, соски твердеют от холода и возбуждения. Его взгляд прикован к моей груди, руки дёргаются, хочет дотронуться, но я перехватываю запястья, прижимаю к кровати над головой.

— Не трогай, — говорю. — Пока не разрешу.

— Ёб твою мать, — выдыхает он. — Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Наклоняюсь ниже, касаюсь губами его шеи, целую, покусываю, и он вздрагивает под моими губами, дыхание учащается. Спускаюсь ниже — ключицы, грудь, живот, целую каждый шрам, каждую рану, и руки мои на его теле, изучают, запоминают.

Останавливаюсь у пояса джинсов. Смотрю на него:

— Раздевайся.

Он подчиняется — быстро, торопливо стягивает футболку, расстёгивает джинсы, и я помогаю стянуть их вместе с бельём, и вот он передо мной голый, и член стоит — большой, твёрдый, головка блестит от смазки, и я смотрю на него откровенно, жадно, и тянусь рукой.

Обхватываю пальцами. Он стонет — громко, протяжно. Ствол горячий в моей ладони, пульсирует. Двигаю рукой вверх-вниз, медленно, изучая реакцию. Его бёдра подаются вверх навстречу моей руке, руки сжимают простыни.

— Анастасия… ёбаный… прекрати дразнить…

— Нет, — усмехаюсь. — Ты дразнил меня месяц. Теперь моя очередь.

Наклоняюсь ниже. Провожу языком по стволу — от основания до головки. Он выгибается, руки вплетаются в мои волосы.

— Блядь… — Шипит сквозь зубы.

Беру головку в рот. Посасываю. Он стонет так громко что боюсь разбудить весь дом. Опускаюсь глубже, насколько могу, и он толкается вверх, но я контролирую ритм, не даю ему взять власть, это моё шоу, мои правила.

Сосу несколько минут, пока он не начинает дрожать, пока дыхание не становится рваным:

— Настя… стоп… сейчас кончу… в рот…

Отпускаю. Поднимаюсь. Снимаю трусы, остаюсь полностью голой. Он смотрит на меня как на богиню, как на единственное что имеет значение в мире.

— Я хочу тебя, — говорю прямо, без стеснения. — Хочу чтобы ты был внутри. Сейчас.

— Боже… да… — Дышит он тяжело.

Поднимаюсь над ним. Беру его член рукой, направляю к своей дырочке — уже мокрой, готовой. Опускаюсь медленно. Головка входит, растягивает, и секунда дискомфорта, потом только полнота, правильность.

Опускаюсь полностью. Беру его весь. Он заполняет меня до предела, до границы боли и удовольствия. Замираем оба, привыкаем к ощущению.

— Ёб твою мать, — стонет он. — Ты такая мокрая… такая горячая… охуеть…

Начинаю двигаться. Вверх-вниз. Медленно сначала, потом быстрее. Нахожу свой ритм. Его руки на моих бёдрах, направляют, помогают, но не контролируют. Я контролирую. Я сверху. Я беру то что хочу.

Наклоняюсь вперёд, меняю угол, и член теперь задевает ту точку внутри, от которой искры в глазах, и стону громко, не стесняясь, и двигаюсь быстрее, жёстче, беру его как будто я та кто владеет, а не он.

— Анастасия… блядь… ты прекрасна… ты моя… моя ведьма… моя… — Бредит он, и руки скользят от бёдер к груди, сжимают, массируют, и ощущения слишком сильные, слишком острые.

— Я твоя, — соглашаюсь, дыхание сбивается. — Но и ты мой. Понял? МОЙ. Не её. Не Радмилы. Не чьей-то ещё. Мой.

— Твой, — подтверждает он. — Только твой… ёб твою мать… я щас кончу…

Я тоже близко. Чувствую как волна нарастает, как всё внутри сжимается, готовится к взрыву. Двигаюсь ещё быстрее, беру его жёстче, и рука скользит между нами, пальцы на клиторе, массирую, и это последняя капля.

Оргазм накрывает волной — мощной, сокрушительной. Кричу его имя, влагалище сжимается на его члене, пульсирует, и он толкается вверх последний раз и кончает — горячо, много, внутри меня, и я чувствую каждую пульсацию, каждую каплю спермы, и это странно интимно, владельчески, как будто он метит меня изнутри.

Падаю на него, обессиленная. Он всё ещё внутри, мягчает медленно. Руки обнимают меня, гладят спину, волосы.

Остаётся внутри. Тяжело дышит. Утыкается лицом в мою шею. Руки обнимают крепко, отчаянно.

— Ты МОЯ, — шепчет в кожу. — Навсегда. Понимаешь? Навсегда. Не отпущу. Никогда. Даже если попросишь.

Должна испугаться. Должна возмутиться. Но не пугаюсь. Только обнимаю в ответ, руки на его спине, глажу шрамы, раны, историю которую не знаю.

— Я знаю, — шепчу. — Я знаю что не отпустишь. И знаешь что самое страшное? Я уже не хочу чтобы отпускал.

Он замирает. Поднимает голову. Смотрит в глаза — недоверчиво, испуганно, будто я сказала что-то невозможное.

— Что ты сказала?

— Я сказала, — повторяю чётко, — что не хочу чтобы отпускал. Не хочу уходить. Хочу остаться. Здесь. С тобой. Даже если это безумие. Даже если это разрушит меня. Хочу.

Он целует. Долго, глубоко, отчаянно, как будто я сказала главные слова его жизни, обнимает, прижимает к груди, и я слышу его сердцебиение — быстрое, дикое, живое.

— Спи, — шепчет. — Здесь. Со мной. Не уходи.

— Не уйду, — шепчу в ответ.

И правда не ухожу. Засыпаю там, на его груди, обнимая его, чувствуя как его руки гладят мои волосы, спину, бёдра. Засыпаю не из страха, не из покорности. Засыпаю потому что хочу. Потому что здесь, в его объятиях, рядом с монстром, я чувствую себя… защищённой. Что абсурдно, учитывая что защищаться надо от него, а не с ним. Но логика давно не работает. Есть только чувства. И чувства говорят: ты дома. Здесь. С ним. В этой постели. В этих руках.

Последняя мысль перед тем как провалиться в сон: я сдалась. Не ему. Себе. Своим чувствам. Стокгольмский синдром победил. Или это не синдром? Или это что-то другое, что-то более сложное и опасное?

Не знаю. Не хочу знать. Хочу только спать. В его руках. В безопасности которая иллюзорна, но сладка. В любви которая токсична, но реальна.

Засыпаю. И снятся не кошмары. Снится тепло. Снится он. Снится что я не пленница, а женщина. Которую выбрали. Которую хотят. Которую держат не силой, а… чем-то другим.

И это сон красивый. Даже если ложь